БИОГРАФИЧЕСКИЙ МЕТОД

Определение и истоки биографического метода в социологии Биографические данные в социологии—это основной источник детальных и мотивированных описаний «истории» отдельной личности. И значимые соци-альные связи, и мотивы действий получают здесь убедительное освещение «с точки зрения деятеля». Чаще всего источником биографических данных ста-новятся личные документы (мемуары, записки, дневники и т. п.) либо материалы интервью и бесед. Лишь в очень редких случаях исследователь имеет дело с жизнеописанием, включающим в себя все события «от первого крика до последнего вздоха». Обыч-но основное внимание уделяется конкретным аспектам или стадиям жизни— карьере, межличностным отношениям и т. п. Некоторые авторы даже предлагают взамен широко употребляемых терминов «биографический метод» или «ис-тория жизни» использовать термин «история отдельного случая» («individual case history»), подчеркивающий избирательный, селективный характер жизне-описания '. В социологии «истории жизни» чаще всего использовались для изучения соци-альных меньшинств — тех групп, которые довольно трудно поддаются простран-ственной и временной локализации (и, следовательно, менее доступны для мас-штабных выборочных обследований). В 1920—1940-х гг. биографический метод широко применялся представителя-ми Чикагской школы. Так, например, в 1920-е гг. чикагский социолог К. Шоу изучал подростковую преступность, используя написанные по его просьбе ав-тобиографические заметки юного правонарушителя, дополненные полицейс-кими и судебными документами, результатами медицинских освидетельство-вании и т. п. Всю совокупность этих данных он рассматривал как «историю случая»2. Биографический метод имеет очень много общего с методом включенного на-блюдения и по сути является еще одной разновидностью этнографического подхода к «анализу случая». Отличием биографического метода можно считать большую сфокусированность на уникальных аспектах истории жизни человека (иногда—группы, организации) и на субъективном, личностном подходе к опи-санию человеческой жизни, карьеры, истории любви и т. п. В центре внимания социолога здесь оказывается документальное, или устное, описание событии с точки зрения самого «случая», т. е. те сведения, которые в медицине называют субъективным анамнезом. Как и метод включенного наблюдения, биографи- ' См.: Hakim С. Research Design: Strategies and Choices in the Design of Social Research. L.: Alien & Unwin, 1987. P. 65—66. 2 Shaw С. R. The Jack-Roller. A Delinquent Boy's Own Story. Chicago: The University of Chicago Press, [1930] l966;ShawC. R. The Natural History of a Delinquent Career. Chicago: The University of Chicago Press, 1931. 44

ческий метод имеет «этнографические» корни. Культурные антропологи и ис-торики часто опирались (и опираются) на «устные истории» или дневниковые записи и мемуары, когда им приходится изучать соответственно «доисторичес-кие», не имеющие письменной традиции сообщества, либо «закулисные» по-литические механизмы. Еще очевиднее тот вклад, который внесли в развитие биографического метода документальная журналистика и мемуаристика. (Дос-таточно вспомнить о столь раннем примере использования сравнительно-био-графического метода, как «Жизнеописания» Плутарха.) Первой собственно социологической работой, «узаконившей» использование личных документов, писем и автобиографий в анализе социальных процессов, стала опубликованная в 1918—1920 гг. книга У. Томаса и Ф. Знанецкого «Польский крестьянин в Европе и в Америке». Один из томов этой книги соста-вила автобиография польского эмигранта Владека, описавшего свой путь из провинциального Копина в Чикаго. Этот путь включил в себя и учебу в дере-венской школе, и работу помощником в лавке, и выезд в Германию в поисках заработка, предшествовавшие эмиграции в США. Томас и Знанецки первыми выступили с обоснованием использования биографического метода в рамках интерпретативного подхода в социологии (о чем уже говорилось в главе 2, по-священной методу включенного наблюдения). Они полагали, что социальные процессы нужно рассматривать как результат постоянного взаимодействия сознания личности и объективной социальной реальности. В этом взаимодей-ствии личность и «ее» определения реальности выступают и как постоянно дей-ствующий детерминант, и как продукт социального взаимодействия. Следова-тельно, изучение сознания и самосознания—необходимое условие анализа со-циального мира. Кроме того, Томас и Знанецки предполагали, что исследование, базирующееся на «историях жизни», позволит выйти к более широким обоб-щениям, касающимся социальных групп, субкультур, классов и т. п. Н. Дензин дал одно из самых популярных определений биографического мето-да (метода «историй жизни», «жизнеописаний»): «...биографический метод представляет переживания и определения одного лица, одной группы или од-ной организации в той форме, в которой это лицо, группа или организация ин-терпретируют эти переживания. К материалам жизненной истории относятся любые записи или документы, включая „истории случая" социальных органи-заций, которые проливают свет на субъективное поведение индивидов и групп. Такие материалы могут варьировать от писем до автобиографий, от газетных сообщений до протоколов судебных заседаний»3. Предположение о необходимости учета «перспективы деятеля», его смыслово-го горизонта и определения ситуации играет ведущую роль при использовании биографического метода. Так как целью здесь в конечном счете оказывается понимание тех или иных аспектов «внутреннего мира» субъекта, необходимым становится и предположение о том, что исследуемые располагают достаточно сложной структурой субъективного опыта и способны отделить собственный «образ Я» от образа окружающего мира, способны «воспринять себя в качестве активного субъекта своей собственной истории жизни, отличного от социаль-ного мира»4. 3 Denzin N. The Research Act. A Theoretical Introduction to Sociological Methods, 3rd ed. Englewood Cliff: Prentice Hall, 1989. P. 183. 4 См.: Kohli M. Biography: Account, Text, Method // Biography and Society. Bcvcrly Hills, 1981. P. 164.

Следующая фундаментальная особенность биографического метода—его на-g правленность на воссоздание исторической, развернутой во времени, перспек-тивы событий. Используя биографический метод, социолог становится в неко-тором роде социальным историком. История социальных институтов и соци-альных изменений здесь раскрывает себя через рассказы людей об их собственной жизни. Это открывает дополнительные возможности для пересмот-ра «официальных» версий истории, написанных с позиций властвующих клас-сов и групп и сопоставления этих версий с основанным на повседневном опыте знанием социальной жизни, которым располагают непривилегированные и «без-гласные» социальные группы. «.Кто говорит и кого слушают—это политичес-кие вопросы; факт, становящийся особенно очевидным, когда голос получают люди, обладающие низким статусом и властью»5. Вот, например, как описывает свои отношения с начальством женщина-работ-ница, проинтервьюированная Дж. Уитнер в ходе исследования «биографии» игрушечной фабрики в Чикаго (эта работа, кстати, может служить примером использования биографического метода в исследовании организаций): «Один мастер — он прежде служил лейтенантом или еще кем-то там в ар-мии — все время доводил работавших на его участке контролеров каче-ства до слез, потому что он кричал на них и они расстраивались. (Вопрос: Почему он кричал на них?) Потому что они отказывались что-нибудь де-лать, а он не терпел, чтобы кто-то отказывался на его участке, и мы туше-вались. Он накричал на меня. Я сказала ему, что мне наплевать. Тогда он побежал к начальству, чтобы пожаловаться, что я вела себя непочтитель-но. Он хотел от меня объяснительной. Но разве кто-то не покрикивал на меня? Я не собака»6. Особое внимание проблеме предоставления права голоса «безгласным» уделя-ет традиция символического интеракционизма. Здесь эта проблема рассматри-вается не столько в политическом, сколько в теоретическом аспекте. Предпола-гается, что во всяком обществе существует определенная «иерархия правдопо-добия» в производстве и распространении значений и социального знания. Те, кто находятся на «верхнем этаже» этой иерархии, имеют преимущество в формулировке правил, используемых для приписывания смысла действиям и определения ситуации. В результате кто-то диктует правила и нормы в соответ-ствии со своими интересами, а кто-то, также следуя своим интересам, нару-шает эти правила и нормы, оказываясь в положении аутсайдера, маргинала или преступника. Если социолог принимает одну, господствующую точку зрения при описании фрагмента социальной реальности, он заведомо игнорирует те интересы, знания и смыслы, которые определяют поступки другой стороны. Биографический подход с точки зрения символического интеракционизма уве-личивает шансы исследователя в понимании нестандартных или «отклоняю-щихся» от общепринятого смысловых перспектив, хотя именно в этом случае его нередко обвиняют в одностороннем или тенденциозном анализе: «Когда мы обвиняем себя или коллег-социологов в необъективности? Я думаю, что рассмотрение типичных примеров показало бы, что эти обвинения возни-кают—если обратиться к одному важному классу таких случаев,—когда ис- 5 См.: McCall M. M., Winner J. The Good News about Life History // Becker H. S.. McCall M. M. (eds.) Symbolic Interaction and Cultural Studies. Chicago: The University of Chicago Press, 1990. P. 47. 4bid. P. 66. 46

следователь оказывает сколько-нибудь серьезное доверие перспективе подчи-ненной группы в некоем иерархическом отношении. В случае девиантов таким иерархическим отношением оказывается отношение морали. Здесь в положе-нии превосходства оказываются те участники отношения, которые представля-ют силы официальной и одобряемой морали, а подчиненными становятся те, кто якобы нарушил эту мораль... (другими словами), обвинения в предвзятос-ти, относящиеся к нам или к другим, провоцируются отказом проявлять дове-рие и почтение к сложившемуся статусному порядку, где право быть услышан-ным и доступ к истине распределены неравномерно»7. Естественно предположить, что направленность биографического метода на то, чтобы представить субъективный опыт деятеля через его собственные катего-рии и определения, требует какого-то переосмысления критериев объективно-сти исследования. Действительно, социолог здесь должен прежде всего опре-делить, какова «собственная история», личная трактовка субъекта. То, как субъект сам определяет ситуацию, в данном случае важнее, чем то, какова ситу-ация «сама по себе» (мы уже говорили об этом в главе 2). Эта «собственная история» может и должна быть дополнена сведениями о том, как определяют ситуацию другие участники. Сопоставление точек зрения и сведений, получен-ных с помощью разных методов и (или) из разных источников, позволяет полно и достаточно объективно воссоздать не только внешнюю картину событий, но и их субъективный смысл для участников. Такой тип исследовательской стра-тегии в социологии принято обозначать как множественную триангуляцию *. (Термин «триангуляция» призван подчеркнуть сходство со способом определе-ния удаленности или месторасположения некоторого объекта, используемым в геодезии или радиопеленгации.) Множественная триангуляция помогает в ана-лизе различающихся определений ситуации, относящихся к одним и тем же элементам опыта. Сбор биографического материала Любой устный или письменный рассказ субъекта о событиях его жизни может рассматриваться в качестве биографического материала. При определенных условиях для воссоздания «истории жизни» могут использоваться и вторичные источники — мемуары других лиц, письма, официальные документы и т. п. На-пример, если обратиться к исследованиям «истории жизни» организаций, К. Литлер изучал трудовые отношения в двух британских компаниях в 1930-е гг. Интервьюирование профсоюзных активистов, участвовавших в событиях того времени, было дополнено материалами архивов этих компаний и газетными сообщениями, касавшимися трудовых конфликтов, которые там происходили9. ~ BeckerH. S. Sociologies! Work. Chicago: Aldine, 1970. P. 125—126. 8 См.: Webb E. J.. Campbell D. Т., Scwartz R. D., Sechrest L. Unobtrusive Measures: Nonreactive Measure in the Social Sciences. Chicago: Rand McNally, 1966, а также Denzin N. Op.cit.Ch. 10. ' Littler C. R. The Development of Labour Process in Capitalist Societies: A Comparative Study of the Transformation of Work Organization in Britain, Japan and the USA. L.: Heinemann, 1982. P. 117—145.

В недавнем совместном исследовании британских и российских ученых 10 изу-чалась, в частности, кадровая политика на предприятиях разного типа («небла-гополучных», «благополучных», «новых»). Помимо анализа документов кадро-вой и экономической статистики использовались полуструктурированные ин-тервью с работниками предприятий, основной темой которых стали трудовые биографии респондентов (всего было проведено 260 интервью на 12-ти пред-приятиях). Важно, однако, различать биографические (автобиографические) истории и так называемые устные истории. «Устная история»—это фактуально точное вос-создание определенных исторических событий. В ее фокусе—не субъектив-ный опыт деятеля, а историческое знание о событиях, процессах, движущих силах и причинах. Устные истории, рассказанные участниками событий, исполь-зуются для накопления такого исторического и фактического знания. Истори-ческое знание «с точки зрения очевидца» необходимо, например, антропологу, стремящемуся воссоздать историю разделения труда между соседними племе-нами или историю вражды между кланами. Историк—представитель школы «Новой социальной истории»—также сможет использовать устные истории, например, описывая бурные политические изменения «снизу» как изменения " повседневной жизни простых людей ' . В социологии принято различать три основных типа «историй жизни»: полные, тематические и отредактированные. Полная «история жизни» в идеале очерчивает весь жизненный опыт субъек-та — от колыбели до могилы (что само по себе не требует большого объема и степени детализации). Тематическая «история жизни» отличается от полной тем, что она относится преимущественно к одной стороне или фазе жизненного цикла субъекта. На-пример, Э. Сазерленд написал книгу о профессиональной карьере «вора в зако-не», который выступил в качества соавтора произведения 12. Сазерленд подго-товил опросник, позволивший структурировать письменный рассказ своею соавтора, провел ряд дополнительных интервью и прокомментировал полу-чившуюся «историю жизни». Однако он не использовал никакие дополнитель-ные источники. Отредактированная «история жизни» может, вообще говоря, быть и полной, и тематической. Ее основная особенность—ведущая роль социолога-интерпре-татора, явно организующего биографический материал в соответствии с тео-ретической логикой, избирательно редактирующего и интерпретирующего ис-ходный рассказ (или рассказы) субъектов для того, чтобы ответить на постав-ленные в исследовании вопросы. Нередко множество отредактированных «историй жизни» становится иллюстративным или доказательным материалом в теоретическом по сути исследовании. Примером может служить знаменитая 10 Реструктурирование занятости и формирование локальных рынков труда в России: Научный доклад. М.: ИСИТО, 1996. " Подробнее см., например: Thompson P. The Voice of the Past: Oral History. Oxford: Oxford University Press, 1978; Gardner G. В., Adams G. R. Ordinary People and Everyday Life: Perspectives on the New Social History. Nashville: American Association for State and Local History, 1983. 12 См.: Con-well С., Sutherland E. H. The Professional Thief. Chicago: The University of Chicago Press, 1937. 48

работа И. Гофмана «Стигма». Под «стигмой» здесь понимается свойство (атри- ^ бут), рассматриваемое как порочащее, неуместное для представителя опреде- § ленной социальной категории и отличающее его от социально определяемой | «нормы» (например, значительный физический дефект, моральное «уродство» наподобие алкоголизма, принадлежность к «не той» расе и т. п.). Так, в главе, посвященной типам «духовной карьеры» стигматизированных людей, Гофман использует десяток различных автобиографических источников, мемуаров, «жизненных историй», чтобы показать, как влияют на личностную идентич-ность время и обстоятельства осознания субъектом своей стигмы, се очевид-ность для окружающих и т. п. Субъектами «жизненных историй» здесь оказы-ваются и человек, заболевший в юности полиомиелитом, и профессиональная проститутка, и слепая девушка, и гомосексуалист. Основными источниками биографических данных, как уже говорилось, служат, помимо опросов и интервью, публичные и частные архивные материалы. Интервью, опросники и дословные записи устных сообщений неизменно игра-ют ведущую роль в получении значимых для социологии «историй жизни». Их применение гарантирует релевантность получаемых сведений той теорети-ческой проблеме, которая стоит перед социологом (хотя эта «социологическая релевантность», по мнению некоторых, достигается ценой меньшей спонтан-ности и непосредственности изложения). Процедуры интервьюирования и оп-росники, используемые в этом случае, по сути отличаются от традиционных для социологии лишь тем, что они отчетливо структурированы временной пер-спективой человеческой жизни как целого. Опросник, или «биографический путеводитель», используемый при интервьюировании, позволяет субъекту упо-рядочить свой рассказ и уделить достаточное внимание всем фазам жизненного цикла (детство, юность и т. п.) и всем сферам жизненного опыта (семья, карье-ра и т. п.), которые значимы для него и (или) интересуют социолога. Помимо того, что опросник или тематический путеводитель позволяют не позабыть или не пропустить существенные сведения, они полезны и самому исследователю как средство отчетливой и явной операционализации тех понятий, которые он собирается использовать в теоретическом анализе. Заметим здесь, что нередко биографический материал собирается в ходе впол-не традиционного выборочного обследования. В большинстве случаев выбор-ка такого исследования представляет какую-то возрастную когорту или про-фессиональную группу. Разумеется, исходя из практических соображений сто-имости широкомасштабного интервьюирования и доступности «редких» совокупностей (см. гл. 6), исследователи чаще всего ограничиваются квотной выборкой. Например, в осуществленном в 1970-е гг. исследовании социальных изменений в канадской провинции Квебек, было собрано 150 биографических интервью с теми, кто начинал свою профессиональную карьеру в 1940-е гг. '3 Даже в тех случаях, когда социолог проводит серию глубинных («клиничес-ких») интервью без использования жесткого плана беседы или «путеводителя», он ориентируется на какую-то совокупность теоретически значимых тем, пун-ктов беседы и постоянно возвращается к их обсуждению. В качестве примера мы можем использовать известную работу «отца-основателя» этнометодоло-гии Г. Гарфинкеля, посвященную анализу «индивидуального случая» измене-

49 !3 См.: Gagnon N. On the Life Accounts // Bertaux D. (ed.) Biography and Society. Beverly Hills, 1981. 4 И. Ф. Девятко

^ ния полового статуса14. Основной эмпирический материал здесь—это много-численные интервью с Агнессой, девятнадцатилетней девушкой, рожденной и воспитывавшейся до 17 лет как мальчик и сознательно решившей сменить пол. Агнесса к моменту поступления в университетскую клинику уже два года жила в облике девушки и успешно скрывала от окружающих свой секрет. По ее соб-ственным словам и некоторым косвенным данным, она всегда хотела стать нор-мальной женщиной и ощущала себя девушкой, рассматривая свои нормальные мужские гениталии как «злую шутку природы», превратность судьбы. С точки зрения генетики, анатомии и эндокринного статуса Агнесса представляла со-бой редкий случай «чисто гормональной» (тестикулярной) феминизации в под-ростковом возрасте: физиологически и анатомически нормальные мужские орга-ны соседствовали с вполне отчетливыми женскими вторичными половыми при-знаками, и внешне, для неосведомленных наблюдателей, Агнесса выглядела как привлекательная юная девушка. Конечно, Гарфинкеля интересовал не сам по себе «медицинский случай». Его интересовала та тонкая социальная «рабо-та», направленная на достижение и сохранение избранного сексуального стату-са, которую приходилось осуществлять Агнессе. Любая ошибка, нарушение нормативных ожиданий окружающих, отклонение от «социально-понятных» ролевых моделей привели бы Агнессу к краху ее идентичности и к полной мар-гинализации. Однако Агнесса не только «управилась» с необходимостью вести обычный, социально-принятый образ жизни молоденькой девушки, иметь под-руг и поклонников и т. п., но и добилась сложной хирургической операции, которая позволила избавиться от мужских гениталий и обрести — средствами пластической хирургии — «минимальный анатомический набор», необходимый, чтобы стать «обычной женщиной» (конечно, лишенной собственно репродук-тивной функции). Именно сложная «жизненная история» Агнессы дала возмож-ность проанализировать те механизмы конструирования и поддержания «пра-вильного», рационального и «объяснимого-с-точки-зрения-других-людей» ста-тусно-ролевого поведения, которые в повседневной жизни «нормальных» мужчин и «нормальных» женщин не осознаются и действуют автоматически. Гарфинкель в беседах с Агнессой постоянно обращался к тем темам («пунк-там») ее биографии, которые позволяли пролить свет на определенные теоре-тические проблемы: «наивное» восприятие разделения полов как однозначно-го, абсолютного и морально-нагруженного порядка вещей; идентификация сек-суального статуса посредством культурно-детерминированных знаков отличия, воспринимаемых в обыденном сознании как естественные и т. п. Одной из тем, интересовавших исследователя, была тема ретроспективного конструирования личностью согласованной с избранным статусом автобиографии: все события, поступки, атрибуты, отношения прежней жизни Агнессы, воспитывавшейся в качестве мальчика, последовательно интерпретировались ею как история «оши-бочно воспринимавшейся окружающими в качестве мальчика» девочки. Разу-меется, такая автобиография была не лишена каких-то пропусков и труднообъ-яснимых фактов, но в главном отличалась незаурядной согласованностью: «Уже сама выраженность преувеличений в ее женской биографии, в описании маску-линности ее друга (за которого Агнесса собиралась выйти замуж), „бесчувствен- 14 GarfinkelH. Passing and the Managed Achivement of Sex Status in an «Intersexed» Person. Part 1 (in collab. with R. J. Stoller) // Studies in Ethnomethodology. Cambridge, [ 1967] 1984. Р. 116—185. 50

ности" ее мужских гениталий и т. п. представляет постоянно подчеркиваемую черту: последовательно женскую идентификацию»15. Случай Агнессы, проанализированный Гарфинкелем, еще раз демонстрирует те трудности в оценке объективности данных, которые возникают при исполь-зовании биографического метода: любые искажения фактов здесь могут ока-заться и результатом их намеренного сокрытия, и вполне «искренним» меха-низмом защиты личной самотождественности (т. е. неотъемлемой частью ре-ального «образа Я»), и результатом простой неосведомленности. Так, Гарфинкель отметил, что Агнесса поразительно мало знала о мужской го-мосексуальности и при неоднократных попытках обсуждения этой темы, не-смотря на явный интерес и эмоциональность восприятия разговора, просто не могла объяснить, как она воспринимала признаки гомосексуальных интересов у других мальчиков. Она также отказывалась провести какие-либо сравнения между собой и гомосексуальными мужчинами либо трансвеститами, хотя лег-ко и охотно сопоставляла свой статус со статусами нормального мужчины или нормальной женщины. Исследователь был лишен возможности услышать рас-сказы других участников событий, однако добросовестно зафиксировал особое мнение одного из урологов, не участвовавших непосредственно в лечении Аг-нессы. Этот человек полагал, что решение об операции было медицинской и этической ошибкой, результатом мистификации, ссылаясь на весьма неодноз-начные медицинские признаки и даже на то, что у случайно встреченного им жениха Агнессы была отнюдь не мужественная внешность. Изрядно времени спустя, когда исследовательский проект был успешно завер-шен, книга Гарфинкеля находилась в печати, а бывшая пациентка уже более пяти лет вела активную жизнь молодой, привлекательной и сексуально благо-получной женщины, Агнесса посетила ученых и сообщила, что никогда не имела абсолютно никаких биологических дефектов, которые вели бы к феминизации в подростковом возрасте. Просто с 12 лет она тайно принимала эстрогены (жен-ские половые гормоны), прописанные ее матери после серьезной хирургичес-кой операции. К частным архивным материалам, используемым при изучении «истории жиз-ни», относят преимущественно личные записи и документы. Основной тип ча-стного документа—это автобиография. (К автобиографиям относятся и те де-тальные жизнеописания, которые создаются по просьбе исследователя.) Суще-ствуют заметные различия между автобиографией, написанной в расчете на дальнейшую публикацию, и автобиографией, обращенной лишь к узкому кругу близких. Если в первом случае преимуществом является большая фактическая достоверность и «читабельность» изложения, то во втором обычно имеет место высокая степень раскрытия личного отношения к пережитому, особое стремле-ние мотивировать совершенные выборы и поступки. Как и основанные на автобиографических сведениях «истории жизни», сами автобиографии могут быть разделены на полные, тематические и отредакти-рованные. Тематические автобиографии, в отличие от полных, ориентированы на определенную сферу личного опыта или период жизни (ср., например: «Моя жизнь в искусстве» и «Подлинная история моей жизни»). Достоинство автобиографий — большая достоверность в описании личностной «подкладки» событий. Однако нужно всегда помнить о том, что автобиография—это реконструированная субъектом в определенный момент жизни история. Здесь особенно вероятны смещения и ошибки, вызванные и стремле-нием рационально мотивировать любой поступок с точки зрения «сегодняшне-го» мировосприятия, и необходимостью придать повествованию некоторую ли-тературную форму. Методологическая триангуляция, о которой говорилось выше, становится единственным средством достижения достоверности и объек-тивности при анализе «историй жизни», основанных на автобиографических данных. Иными словами, автобиографические данные должны интерпрети-роваться в контексте сведений, полученных из иных источников. К частной архивной документации относятся также дневники, частные записи, мемуары, личные письма, записи разговоров и т. п. Дневник и мемуарные за-писки иногда трудно различимы: можно считать, что мемуары в целом отлича-ет более безличный стиль изложения и необязательность линейного и упорядо-ченного описания сменяющих друг друга во времени событий. Повышение до-стоверности «историй жизни», основанных на такого рода личных (иногда говорят—«экспрессивных») документах, как дневниковые и мемуарные запи-си, требует, как и в ранее описанных случаях, привлечения дополнительных источников, использования специальных приемов критического анализа (в том числе критической оценки экспрессивного документа как исторического ис-точника, как литературного текста и т. п.). Важным подспорьем здесь могут оказаться не столько экспрессивные, сколько функциональные личные докумен-ты —расписания, черновики, планы работы, записи финансовых поступлении и расходов. Личные письма также могут рассматриваться как важный источник биографи-ческих данных. Письмо может рассказать достаточно важные вещи не только об его авторе, но и о получателе и взаимоотношениях между первым и вторым. И стиль, и способ изложения, и частота переписки могут быть столь же инфор-мативны, как и собственно содержание письма. К сожалению, современная со-циология довольно мало внимания уделяет этому типу личной документации, хотя литературоведение и история дают немало примеров использования лич-ной переписки в качестве полезного источника данных. Важным дополнительным источником биографических данных являются так-же официальные архивные документы: записи актов гражданского состояния (рождения, смерти, браки), правительственные документы, данные социальной статистики, архивы политических, общественных организаций и администра-тивных органов. В ведомственных архивах могут быть обнаружены важные биографические документы, связанные, в первую очередь, с профессиональ-ной карьерой: личные листки по учету кадров, сведения о наградах и взыскани-ях, характеристики. Большой интерес представляет документация медицинс-ких учреждений, органов юриспруденции, однако в этом случае необходимо принимать во внимание и существующие обычно жесткие ограничения на дос-туп к таким источникам, и этические соображения. Анализ и интерпретация биографического материала В начале этой главы мы говорили о том, что «истории жизни», биографический метод—это, по сути, разновидность этнографического метода, имеющая дело с анализом «индивидуального случая». Поэтому нам нет нужды детально об-^

01 суждать возможности анализа и интерпретации этнографических данных, рассмотренные в главе, посвященной включенному наблюдению. Все, что было сказано об интерпретативном подходе, аналитической индукции, типах поня-тий и требованиях к валидности в полной мере применимо и к биографическо-му методу. Здесь мы остановимся лишь на тех проблемах, которые возникают в связи с «индивидуальной» природой биографических данных. Применение причинных моделей к анализу «историй жизни» требует использования процедур аналитической индукции (см. с. 39—40). Роль негативных, оп-ровергающих примеров в этом случае особенно существенна: обобщения, по-строенные на нескольких «историях жизни», могут быть уточнены, дополнены или опровергнуты лишь при сопоставлении с новыми, отобранными по теоре-тически-релевантным признакам, случаями. Излишне говорить о необходимос-ти обоснования «типичности», репрезентативности отобранных для изучения индивидуальных случаев. Здесь применимы идеи теоретической выборки, рас-смотренные в главе о включенном наблюдении. Например, в исследовании из-менения семейных взаимоотношений и циклов семейной жизни 16, сбору «ис-торий жизни» предшествовал детальный анализ доступных демографических данных о межклассовых и поколенческих различиях по таким параметрам, как размер семьи, время рождения самого младшего ребенка и его отделения от родительской семьи и т. п. В результате исследователи сочли возможным огра-ничиться 130-ю биографическими интервью с мужчинами и женщинами, рож-денными в конце 1890—начале 1900-х гг. в канадском городке Гамильтон (Он-тарио) и его окрестностях. Квотная выборка репрезентировала три типичные социальные группы—городской средний класс, городских рабочих и фер-меров. Те соображения, которые ранее были высказаны применительно к внешней и внутренней валидности этнографических данных, применимы и к «историям жизни». В целом биографический метод особенно уязвим для критики, указы-вающей на наличие таких угроз внутренней валидности, как субъективные сме-щения и историческая эволюция субъектов. Все респонденты, рассказываю-щие свои «жизненные истории», анализируют свое прошлое (и предугадывают будущее) с точки зрения конкретного, «вот этого», момента своего личностного развития, обычно стремясь дать социально-одобряемую и согласованную кар-тину жизни как целого. К тому же социолог должен помнить о том, что сама форма биографического повествования—литературная по сути и корням— подталкивает субъекта к использованию популярных биографических канонов, расхожих «сценариев» (например, «история успеха», «рассказ о поиске личнос-тной идентичности», «жизнь прирожденного неудачника» и т. п.). С этой точки зрения «хорошая» биография не должна быть излишне согласованной во всех деталях. Использование интерпретативньис моделей в анализе биографических данных, как мы неоднократно отмечали выше, ориентировано не столько на выведение об-щих объяснений и причинных закономерностей, сколько на понимание субъектив-ного смысла событий с точки зрения деятеля. Однако и в этом случае достовер-ность интерпретации зависит от сопоставления сведений, полученных из разных источников, и критической оценки личных сообщений. Фактически биографичес- "См.: Synge J. Cohort Analysis in the Planning and Interpretation of Research Using Life History // BertauxD. (ed.) Biography and Society. Beverly Hills, 1981. P. 235—249.

^ кий метод ведет исследователя к тем же проблемам, что и метод историографичес-кий. Здесь часто необходимы и оценка достоверности и подлинности личного доку-мента, и соотнесение с другими свидетельствами, а иногда—и установление ав-торства. Биографический метод по определению историчен — используя докумен-ты прошлого, он стремится к созданию убедительного исторического объяснения полученных сведений. Поскольку историографией называют всякую попытку ре-конструкции прошлого на основе документальных данных, «история жизни»— тоже форма историографии 17. Источники данных в историографии принято делить на первичные и вторичные. К первичным относят те источники, которые содержат непосредственные свидетельства очевидцев или прямых участников событий, а ко вторичным — свидетельства или рассказы тех, кто не присутствовал при описыва-емых событиях. В историографии принято считать более надежными те докумен-ты, автор которых ближе включен в описываемую ситуацию и дает описание «из первых рук». Кроме того, выше ценятся свидетельства более опытного и искушен-ного наблюдателя, иными словами,—эксперта. Многие авторы полагают, что дос-товерность и надежность документов тем выше, чем уже аудитория, к которой ад-ресуется автор '8, т. е. по мере роста предполагаемой аудитории автор все больше оказывается под влиянием тенденции описывать события в апологетическом и дра-матическом ракурсе: интимная исповедь постепенно превращается в пропаганду. Для социолога, использующего личные документы, определенный интерес пред-ставляют и те приемы критики источников и установления их подлинности, которые традиционно применяются в историографии 19. Во-первых, речь идет о проверке подлинности (несфальсифицированности) текста ^установлении его авторства. Если для социолога, имеющего дело с «живым» рассказом, эти про-блемы сравнительно малозначимы, то использование личных документов «в отсутствие» субъекта выдвигает их на первый план. Исследователь должен убедиться в том, что документ является именно тем, за что его принимают (на-пример, предсмертной запиской, а не наброском поэмы), а также определить принадлежность документа данному автору. Для такой проверки используются и внешние материальные признаки—почерк, бумага, место хранения, и фор-мальные характеристики текста—стиль изложения, лексические характерис-тики, отсутствие анахронизмов. Немаловажное значение имеет обоснованность интерпретации текста с точки зрения его характера, целей написания, предполагаемой аудитории и — шире — его социального контекста. Наконец, даже последовательно интерпретативная трактовка биографического метода не избавляет от необходимости проверить фактическую правдивость содержащихся в биографических документах сведений. Как известно, даже один из основателей интерпретативного подхода в социологии (У. Томас) полагал, что самые радужные перспективы для социологии откроются по мере развития надежной государственной системы учета личных сведений о гражданах. Конечно, и расшифровка смысла документа, и установление его подлинности никогда не бывают окончательными. Наша способность к пониманию биогра- 17 Классический анализ этого вопроса см.: GoffschalkL.. Kluckhohn С.. Angell R. The Use of Personal Documents in History, Anthropology, and Sociology. N. Y.: Social Science Research Council, 1945. "Denzin N. Op. cit. P. 202—203. 19 См., в частности : Блок М. Апология истории, или Ремесло историка, 2-е изд., доп. М.: Наука, 1986. Гл. 3 («Критика»). 54

фических и—шире—исторических событий всегда ограничена и доступным нам смысловым горизонтом социального действия, и принимаемыми теорети- ческими схемами. Один из подходов к объективному анализу исторических дан- ных и поступков деятеля—это известная концепция «идеальных типов», М. Вебер понимал под идеальным типом некую социокультурную модель, служащую орудием теоретического понимания. Идеальный тип—это не гипотеза, и не исторически конкретное описание фактов, а сугубо теоретическая, абстрактная конструкция, которая может и не существовать в реальности, но позволяет ученому понять и объяснить реальность. Идеальный тип—это отнюдь не что-то более со-вершенное и идеально соответствующее норме. Это скорее намеренно преувели-ченное и одностороннее описание собственной точки зрения социолога, его виде-ния смысла поступков деятелей: «Этот мысленный образ сочетает определенные связи и процессы исторической жизни в некий лишенный внутренних противоре-чий космос мысленных связей. По своему содержанию данная конструкция носит характер утопии, полученной посредством мысленного усиления определенных элементов действительности... Задача исторического исследования состоит в том, чтобы в каждом отдельном случае установить, насколько действительность близка такому мысленному образу или далека от него...»20. Примерами идеальньтх типов могут служить «нуклеарная семья», «капитализм», «целерациональное действие» и т. п. Конструирование «идеально-типических» понятий (всегда «далеких-от-опыта», см. предыдущую главу) может стать шагом к построению собственно эмпири-чески проверяемых гипотез. Н. Дензин предложил общую схему анализа и описания «историй жизни»: «Шаг 1: Отберите исследовательские проблемы и гипотезы, которые могут быть исследованы и проверены с помощью истории жизни. Шаг 2: Отберите субъекта или субъектов и определите, в какой форме будут собраны биографические данные. Шаг 3: Опишите объективные события и переживания из жизни субъекта, име-ющие отношение к интересующей вас проблеме. Эти события подлежат оценке с точки зрения различных источников и перспектив (триангуляция) таким об-разом, чтобы противоречия, непоследовательность и нерегулярность стали оче-видны. Шаг 4: Получите от субъекта его интерпретации этих событий, следуя есте-ственному, или хронологическому, порядку. Шаг 5: Проанализируйте все утверждения и сообщения с точки зрения их внутренней и внешней валидности... (Проверьте достоверность источников.) Шаг 6: Примите окончательное решение о достоверности вышеупомянутых источников и установите приоритетные источники для последующей проверки гипотез. Шаг 7: Начните проверку предварительно сформулированных гипотез, поиск опровергающих примеров. Продолжайте модифицировать эти гипотезы, выд-вигать новые и проверять их. Шаг 8: Составьте черновой набросок всей „истории жизни" и ознакомьте с ним исследуемых, чтобы узнать их реакцию. Шаг 9: Переработайте исследовательский отчет, изложив события в их есте-ственной последовательности и учтя замечания исследуемых субъектов. Пред- 20 Вебер М. Избранные произведения: Пер. с нем. / Под ред. Ю. Н. Давыдова. М.: Про-гресс, 1990. С. 389—390. 55 ставьте в отчете те гипотезы и предположения, которые получили подтвержде ние. В заключении остановитесь на теоретической значимости ваших выводов и перспективах дальнейшего исследования»21. Эта схема может служить ориентиром в работе с биографическими данными. Дополнительная литература Альмодавар Ж. -77. Рассказ о жизни и индивидуальная траектория // Вопросы социологии. 1992. Т. 1. № 2. Бургос М. История жизни. Рассказывание и поиск себя // Вопросы социологии.1992. Т. 2.№ 2. Блок М. Ремесло историка, или Апология истории, 2-е изд., доп. М.: Наука, 1986. Гл.3. Журавлев В. Ф. Нарративное интервью в биографических исследо-ваниях // Социология: 4М. 1993—1994. № 3—4. Знанецкий Ф. Мемуары как объект исследования // Социологичес-кие исследования.1989.№ 1. Козина И. М. Поведение работников на рынке труда. Способы тру-доустройства и личные стратегии занятости // Реструктурирование занятости и формирование локальных рынков труда в России. М., 1996. С. 84—107. Козлова Н. Н. Крестьянский сын: Опыт биографического исследования // Социологические исследования. 1994. № 6. С. 112—123. Оболенская С. В. «История повседневности» в историографии ФРГ // Одиссей. Человек в истории. М., 1990. С. 182—197. Рождественский С. Подходы к формализации жизненных историй качественными методами // Судьбы людей: Россия XX век. Биогра-фии людей как объект социологического исследования / Отв. ред. В. Семенова, Е. Фотеева. М., 1996. С. 412—422. Тернер Р. Сравнительный контент-анализ биографий // Вопросы со-циологии. 1992. Т. 1.№ 1. Томпсон 77. Гуманистическая традиция и жизненные истории в Польше // Биографический метод в социологии: история, методо-логия, практика / Ред. колл.: В. В. Семенова, Е. Ю. Мещеркина. М., 1993. С. 51—62. Томпсон П. История жизни и анализ социальных изменений // Воп-росы социологии. 1993. № 1—2. С. 129—138. Фукс-Хайнритц В. Биографический метод // Биографический ме-тод в социологии: история, методология, практика / Ред. колл.: В. В. Семенова, Е. Ю. Мещеркина. М., 1993. С. 11—41. Хоффман А. Достоверность и надежность в устной истории // Биографический метод в социологии:история, методология, практика / Ред. колл.: В. В. Семенова, Е. Ю. Мещеркина. М., 1993. С. 42—50. 2' DenzinN. Op. cit. P. 205.

Девятко И.Ф./Методы социологического исследования/Екатеринбург, 1994г.