Взгляд Э. Гидденса на соотношение структуры и действия, индивида и социальной тотальности отличается и от представлений об индивиде как "свободном деятеле", обладающем всеми ресурсами и возможностями для конституирования социальных отношений, и от концепций, приписывающих доминирующую роль в определении взаимодействий индивидов надындивидуальным свойствам социального целого. Основная идея Гидденса оформлена в виде "теории структурации".

Вводя этот термин, Гидденс стремился подчеркнуть два момента. Во-первых, что структурные свойства социальных систем существуют только в процессуальном измерении и представляют собой постоянно воспроизводящуюся модальность очевидного институционального порядка в обществе. Во-вторых, что социальные взаимоотношения людей обладают рядом свойств, не выводимых напрямую ни из интенциональности акторов, ни из институционального профиля конкретного общества. Можно выделить пять базовых принципов теории структурации.

1. Общество создано активной деятельностью субъектов, рефлексивной по своей природе. Это основное положение всех теоретических разработок Гидденса: "Не сотворенное никем в отдельности, общество производится и воспроизводится чуть ли не с нуля участниками социального события. Производство общества – суть умелое конструирование, обеспечиваемое и реализуемое человеческими существами. Оно возможно лишь потому, что каждый член общества является практикующим социальным теоретиком: осуществляя всякого рода взаимодействия, он обычно обращается к своим знаниями и теориям; и именно использование этих практических ресурсов есть условие осуществления взаимодействия вообще" [1, р. 14 – 15].

2. Индивиды своей деятельностью не только преобразуют общество, но одновременно изменяют и самих себя.

3. Возможности и границы социального участия индивидов исторически обусловлены (ограничены): они создают общество не по собственному выбору и не в соответствии с намеченным планом, а в контексте влияния неосознаваемых условий действия и его непредвиденных последствий.

4. Структуры оказывают не только ограничивающее влияние, но и создают возможности для человеческой деятельности.

5. Производство и воспроизводство структур есть результат рутинной (повседневной и повторяющейся) практики.

Теория структурации и связанные с ней концепции (действующего субъекта, социальных институтов, социальной и системной интеграции) призваны упорядочить понятийный и концептуальный аппарат для изучения механизмов социальных изменений современности. Гидденс начинает разрабатывать свою теорию с критики ведущих интеллектуальных парадигм 40-х годов – структурализма и функционализма и с переосмысления понятий "действие", "структура", "система" и т.д. Общим недостатком обозначенных подходов является неудачная, по мнению Гидденса, попытка развести понятия "структуры" и "системы".

Базовой аналогией для функционалистской парадигмы было сравнение общества с живым организмом, где "структура" соотносилась с анатомией, а "функция" – с физиологией. Применительно к социальной проблематике понятие "структуры" соотносилось с "образцами" общественных отношений и выступало в качестве описательного концепта; понятие "функции" обозначало фактическую работу этих образцов в качестве систем и несло объяснительную нагрузку.

Структурализм возник как подход, пытавшийся применить структурно-лингвистические модели для объяснения культурных феноменов. Центральными для развития этого направления стали идеи Ф. де Сосюра: разделение языка и речи, объяснение знака через связь обозначаемого и обозначающего, дуалистический принцип синхронии и диахронии. В структурализме для разведения "структуры" и "функции" использовалась другая аналогия: код и сообщение, язык и речь. Понятие "структуры" несло большую объяснительную нагрузку, поскольку связывалось с понятием трансформации и изменения.

Гидденс указывает на ряд общих для обеих парадигм положений, использование которых для изучения социального является не вполне адекватным. Во-первых, в структурализме и функционализме подчеркиваются методологическое значение принципа разделения синхронии и диахронии¹. Применительно к анализу социальных систем дуальность этих понятий была зафиксирована в терминах "статика" и "динамика". Принцип различения языка и речи и принцип разделения синхронии – диахронии связаны: язык может быть подвергнут синхронному анализу, а изучение речи возможно только диахронически.

Гидденс высказывает замечание, что понятие "динамики" при таком подходе интерпретируется скорее как функционирование, а не как изменение. Вместе с тем, полагает он, средства, с помощью которых воспроизводятся и существуют лингвистические или социальные системы одновременно содержат в себе и источники трансформации [2, p.18]. Поэтому, не изучая изменения, которые претерпевала и претерпевает система, невозможно адекватно понять ее суть и природу.

Определенным шагом вперед в том, что касается рассматриваемой проблемы, стала, по мнению Гидденса, книга "Философские исследования" Л. Витгенштейна. Витгенштейн обратил снимание на то, что язык сосуществует с тем, о чем нельзя сказать; он зависит от нелингвистического, связанного с обыденным, повседневным, "с практикой, которая содержит формы жизни". Следовательно, он неизбежно адаптируется к ней: социальное пространство выступает источником значения лингвистических терминов, а сам язык оказывается дифференцированным по социальным практикам. Поэтому, познание языка не может быть отделено от познания мира и социальной практики.

Во-вторых, оба подхода отдают предпочтение социальной структуре, подразумевая дуализм субъекта и объекта и полагая ее "внешней" по отношению к субъекту. Таким образом, утверждается ее доминирование по отношению и к действию, и к субъекту действия. В структурализме структура концептуализировалась как пересечение "присутствующего" и "отсутствующего", когда необходимо различать коды, лежащие в основании поверхностных значений. Однако, по мнению Гидденса, между системным уровнем языка и индивидуальной речью оказалось пропущенным важное звено: "теория компетентного говорящего, носителя языка" [2, p.17].

Как считает Гидденс, важной задачей социальной теории становится адекватное понимание проблемы человеческой активности и создание теории действующего субъекта, которая избегала бы крайностей. Так, например, в интерпретирующей социологии постулируется первенство субъекта, а понятие "смысла" человеческого действия является основным при объяснении поведения индивидов. "Предметом социальных наук, в соответствии с теорией структурации, является не опыт индивидуального актора и не существование какой-либо формы социетальной тотальности, а социальные практики, упорядоченные в пространстве и во времени. Социальная деятельность... является повторяющейся. Это означает, что она не создается социальными акторами, а лишь постоянно воспроизводится ими, причем теми же самыми средствами, которыми они реализуют себя как акторы" [3, p.2]. Признание тесной связи понятий "действие" и "структура", по мнению Гидденса, лишь подчеркивает необходимость переосмысления как этих терминов, так и других понятий, связанных с каждым из них по отдельности. Вместе с тем, Гидденс не отвергает традиционное использование термина "структура" для указания на некие общие институциональные черты общества или ряда обществ, например "классовая структура общества" и т.д.

Третий элемент критики структурализма и функционализма связан с тем, что из-за значительного сходства содержаний, понятия "структуры" и "системы" зачастую просто переходят одно в другое или же замещают друг друга. Все попытки развести эти два понятия представляются Гидденсу не вполне удачными. Ф. де Соссюр, сравнивая язык с шахматами, подразумевал под "системой" набор установленных зависимостей между элементами языка, а "структуру" соотносил с тем, что остается относительно устойчивым при различных преобразованиях системы. Однако, замечает Гидденс, поскольку одно понятие определялось через характеристику другого, "понятие "структуры", введенное Л. Ельмслевом и Пражским кружком, не стало концептом, дополняющим понятие "системы", а привело к замене первого на второе" [2, р.61].

В функционализме различение структуры и системы основано на разведении двух других понятий: "структура" и "функция". Но и функционалистская трактовка, как считает Гидденс, не обладает достаточной дифференцирующей способностью для изучения социального [2, р.61-62]. Структуру организма действительно можно изучать независимо от его физиологии, например, на умершем организме, сохраняющем на некоторое время свои формообразования. Однако, эта аналогия теряет свою адекватность при изучении социальных систем: последние перестают существовать, прекратив функционировать; они выживают только в качестве воспроизводимых во времени систем.

Теория действия и действующего субъекта. Гидденс начинает переопределение терминов "действие" и "структура" с признание их диалектической зависимости. Действие, в терминологии Гидденса, - это не отдельные акты, а непрерывный поток поведения, это "течение действительных или предполагаемых причинных вмешательств телесных существ в непрерывный процесс событий в мире" [2, р.55]. При построении своей теории действия, Гидденс руководствуется тремя базовыми соображениями:

1. Действие связано с субъектом и не может рассматриваться вне теории "действующего "Я", оно связано с характеристиками действующего лица как субъекта.

2. Действие связано с "вмешательством" субъекта в потенциально поддающийся изменениям мир – объект. Упорядоченные действия следует рассматривать как размещенную во времени и пространстве практику. Именно она является связующим звеном межу теорией действия и структурным анализом.

3. В любой момент времени индивид имеет возможность либо вмешиваться в "события мира", либо воздерживаться от этого.

Таким образом, теория действия состоит из трех разделов: стратификационная модель агента, стратификационная модель действия и проблема интенциональности действия.

Стратификационная модель агента. Гидденс предлагает отказаться от традиционной психоаналитической триады "эго", "суперэго" и "ид". Основной довод заключается в том, что эти различения недостаточны для анализа практического сознания – ключевого понятия стратификационной модели агента.

Первая из указанных посылок служит Гидденсу отправной точкой для построения стратификационной модели агента. Он предлагает отказаться от использования социологами традиционной психоаналитической триады "эго", "супер-эго" и "ид", считая, что ее недостаточно для анализа практического сознания – ключевого момента его размышлений. Его модель выглядит следующим образом (рис. 1):

Рис. 1. Стратификационная модель агента

Практическое сознание представляет собой неартикулированное, порой нерефлексируемое знание, которое индивид не может сформулировать дискурсивно, но, тем не менее, умело применяет его при реализации той или иной линии поведения. В теории психоанализа к этому понятию, по мнению Гидденса, наиболее близко понятие "пред-сознательного".

Дискурсивное сознание – рассудочный, понятийный, логический уровень сознания индивида. Граница между дискурсивным и практическим сознанием не является жесткой, она может меняться под воздействием множества аспектов социализации, полученного образования а также в зависимости от способностей и склонностей индивида. Это различение делается между тем, что может быть сказано, и тем, что, как правило, делается. [3, p. 7]. Разведение этих двух уровней сознания связано с такими особенностями человека как способность артикуляции, способность рефлексии и способность к обману.

Бессознательные мотивы / познавательная способность – это потенциал действия, санкционирующий его; они относятся к желаниям, побуждающим действовать, порождающим планы ("проекты" – в терминологии А. Шютца), в рамках которых задается определенная линия поведения. "Мотивы имеют прямое отношение к действию только при относительно необычных обстоятельствах, в ситуациях, так или иначе отличающихся от рутинных" [3, p. 6]. Бессознательное отделено от дискурсивного и практического сознания барьерами, основанными на психологической репрессии.

Стратификационная модель действия. Стратификационная модель действующего субъекта оказывается составной частью стратификационной модели действия. Основным понятием в ней является "рефлексивный мониторинг действия" (reflexive monitoring of action). Это неотъемлемая характеристика повседневного действия любого человека, означающая, что индивиды "не только сознательно отслеживают ход своей деятельности, ожидают, что другие поступают аналогично, но что они так же рутинно отслеживают физические и социальные контексты, в которых находятся" [3, р. 5]. Гидденс особо подчеркивает, что этот механизм включает в себя отслеживание всей системы взаимодействий, в которую включен человек, а не только поведение отдельных, непосредственно доступных индивидов.

Рефлексивный мониторинг обусловлен интенциональным характером человеческого действия; при этом "интенциональность" Гидденс определяет как процессуальную характеристику и рутинную составляющую поведения. Понятие интенциональности не предполагает, что индивиды преследуют некоторые цели, осмысленно и непрерывно поддерживаемые в сознании. Однако именно интенциональностью обусловлена такая особенность социальной жизни, как "объяснимость человеческого действия".

Умение индивида находить и объяснять самому себе причины и цели действий Гидденс называет рационализацией. Рационализация действия – это способность индивида рутинно поддерживать постоянное "теоретическое понимание" оснований собственных поступков. Такая способность не является тождественной дискурсивному осмыслению и оформлению своего поведения, это умение разбираться в намерениях и причинах действия. Рационализация действия – устойчивая характеристика повседневной практики, так как "является неотъемлемой чертой поведения компетентных социальных субъектов и представляет собой главное основание, по которому окружающие судят о "компетентности" индивида" [2, p. 57].

Умение объяснять лежит в основе дискурсивного сознания, так как оно означает способность индивида формулировать "обоснования" (reasons), которыми он описывает и подкрепляет свои действия. Обоснования черпаются из тех же "запасов знания" (stocks of knowledge), которые используются при воспроизводстве самих действий, поэтому способность индивида действовать и объяснять действия зависит от объема социального знания конкретного человека. "Запасы знания" определяются интеллектуальными предпочтениями и склонностями индивида, его дискурсивными способностями и лежат в основании его социальной компетентности². Кроме того, значительная часть "запасов знания" проистекает, или основывается на "практическом сознании", поэтому нельзя говорить об их безусловной целостности и систематизированности. "Обоснования", в отличие от "рационализации", фрагментарны: в повседневной жизни они предстают как ответы на разрозненные и довольно спонтанные вопросы, которые инициированы либо окружающими, либо возникают в процессе саморефлексии. Обоснования могут быть не связанными напрямую с нормами и общественными конвенциями, обращены к ним или упоминать их. В этом важное отличие представлений Гидденса от парсоновского понимания действия, управляемого интернализованными нормативными императивами.

Следует предупредить возможное отождествление "обоснований" (дискурсивное подкрепление повседневного поведения) с рационализацией действия. Их соотношение неоднозначно. Гидденс называет, по крайней мере, три фактора, не позволяющих отождествлять эти понятия [2, р. 57-58].

1. Индивид может привлекать обоснования, которыми он не руководствовался (обман, введение в заблуждение);

2. Возможности рационализации, осмысления действия теряются как в бессознательном индивида, так и в его запасах знания. Совместные знания, на которые ориентируется и которые использует индивид при взаимодействии, не всегда известны взаимодействующим в систематизированной форме. "Объяснения" действия зависят от степени отчетливости совместного знания, пусть даже не выраженного в систематической форме, но одинаково понимаемого и принимаемого взаимодействующими;

3. На четкость "объяснений" влияют бессознательные элементы мотивации. Речь идет об описанной Фрейдом рационализации: смещающем воздействии бессознательного на процессы рационального объяснения.

Гидденс понимает, что при построении теории действия ему нельзя обойти тему мотивации. В его рассуждениях она присутствует как проблема бессознательной мотивации и преднамеренного поведения. "Теория мотивации имеет ключевое значение, поскольку обеспечивает нас концептуальными связями между рационализацией действия и рамочными конвенциями, воплощенными в институтах (хотя значительная часть социального поведения может считаться не мотивированной непосредственно). Однако, теории мотивации приходится обращаться и к неосознанным обстоятельствам действия, принимая во внимание бессознательные мотивы, действующие вне области самопонимания действующего индивида. Бессознательное охватывает только те обстоятельства, которые связаны с непреднамеренными последствиями действия" (the unintended consequences of action) [2, p. 59].

Непреднамеренные последствия действия систематически участвуют в процессе воспроизводства институтов, правил, обычаев и способов действия, и напрямую связаны с неосознаваемыми обстоятельствами действия (unacknowledged conditions), как это определяет теория мотивации. Участвуя в воспроизводстве социального, такие непреднамеренные последствия в свою очередь становятся обстоятельствами действия – осознанными или же неосознанными. Такова, в общих чертах, стратификационная модель действия (рис. 2).

Рис. 2. Стратификационная модель действия

Для Гидденса очевидно, что наряду с "рационализацией" и "рефлексивным мониторингом" действия бессознательная мотивация является существенной частью поведения. Однако, она должна быть отделена от двух других категорий, поскольку мотивация вообще, как это следует из стратификационной модели агента, не связана напрямую с действием: это, скорее, потенциал, а не способ его осуществления агентом. Полемизируя с психоаналитической традицией, Гидденс считает, что не следует преуменьшать роль сознательного и акцентировать бессознательное, полагая, что рефлексивные характеристики действия являются лишь проявлением бессознательных процессов (несмотря на то, что действительно существует такая детерминация). Бессознательное, полагает он, может быть исследовано только в его отношении с сознательным – с рефлексивным мониторингом и рационализацией действия, основанными на практическом сознании.

Природа деятельности и проблема интенциональности. Разрабатывая теорию действия, описывая разные уровни мотивации агента и определяя их соотношение, Гидденс особое внимание уделяет проблеме интенциональности. Эта характеристика человеческой деятельности представляется важной для понимания основных принципов теории структурации. Согласно определению Гидденса, интенциональность – характеристика действия, отражающая установку агента на достижение определенного качества или результата; интенциональность сообщается действию самим индивидом в силу его способности к рефлексивному мониторингу и рационализации. Поток интенциональных действий, из которых, по Гидденсу, и складывается ход повседневной жизни, частью своей имеют непреднамеренные результаты, связанные обратной связью с неосознанными условиями действия. Так, говорение – интенционально, а участие в воспроизводстве языка как целого – непреднамеренно. То есть, действие не интенционально в отношении его сопутствующих эффектов и непреднамеренных результатов.

Чем более удалены последствия действия во времени и пространстве, тем с меньшей вероятностью они будут интенциональными. Эта вероятность обусловливается возможностями агента предвидеть последствия действия а также тем объемом власти, который агент способен мобилизовать. "Обычно мы думаем, о том, что агент "делает" <участвует в чем-то>... как о чем-то, находящемся более или менее в пределах контроля агента. В большинстве сфер жизни и для большинства форм деятельности горизонт такого контроля ограничен непосредственными контекстами действия или взаимодействия" [3, p. 11].

Гидденс соглашается с трактовкой интенциональности поведения Р. Мертоном: каждый элемент деятельности может влечь за собой как однозначно определенные, так и самые неопределенные последствия. Однако, по мнению Гидденса, мертоновские понятия явной и латентной функций недостаточно отчетливо описывают соотношение рационального и иррационального, желания и интенции. Вместе с тем Гидденс принимает тезис о связи непредвиденных последствий действия с институционализированными практиками. Такая связь должна анализироваться в трех контекстах, разделяемых аналитически.

1. Последствия единичного события или контрфактуальность: анализ первоначального обстоятельства и вызванных им событий; анализ событий методом от противного – какова была бы цепочка, если бы первоначального события не было.

2. Последствия комплекса индивидуальных действий: конечный результат происходит как непредвиденное последствие совокупности независимых интенциональных действий.

3. Воспроизводство институциональных практик: непредвиденные последствия формируют новые условия действия в нерефлексивном цикле с обратной связью.

Важной составляющей проблемы интенциональности, согласно Гидденсу, является соотношение действия и власти. В социальной и политической теории интерес к концепциям власти традиционен. Гидденс указывает на две основополагающие интерпретации этого понятия. Первая – веберовская: власть как способность действующего индивида достигать желаемого, несмотря на возможное сопротивление, противодействие со стороны окружения. Вторая – парсонсианская: власть как свойство социальной общности, вторичное по отношению к нормативному характеру социальной жизни. Иной подход представляет теория действия Гидденса. Любое действие предполагает способность индивида вмешиваться в события или воздерживаться от вмешательства, что и оказывает влияние на какой-либо процесс или положение дел: "Для того чтобы быть агентом, необходимо реализовывать способность к использованию (постоянно, в повседневной жизни) всего спектра власти, включая и воздействие на использование власти другими... Агент перестает быть агентом, если теряет способность "преобразовывать", т.е. реализовывать определенный вид власти" [3, p. 14]³. Таким образом, участие агента в "событиях мира" относится не к намерению индивида сделать что-то, а в первую очередь к способности действовать, производить результат, по Гидденсу - осуществлять власть.

С точки зрения теории действия, власть сама по себе не является ресурсом. Ресурсы – это средства, с помощью которых осуществляется власть как рутинная оставляющая поведения. Именно ресурсы организуют систему властных отношений как отношения автономии / зависимости. Причем, властные отношения взаимообратимы: отношения автономии и зависимости действуют в обоих направлениях. Такую закономерность социальных систем Гиннес обозначает как "диалектика контроля": формы зависимости предполагают наличие определенных ресурсов, посредством которых подчиненные могут влиять на действия подчиняющих [3, р. 16]. Диалектика контроля встроена в саму природу деятельности: "Субъект, который не участвует в диалектике контроля, перестает быть субъектом действия" [2, p. 149].

Понимание действующими индивидами себя и своей социальной среды в структурно-функциональных теориях связано с переоценкой влияния господствующих систем идеологических символов на низшие классы. Группы наиболее влиятельного класса оказываются наиболее сильно приверженными господствующим идеологиям. Субкультуры локализуются, "закрываются" с помощью скептицизма относительно "официальных" или господствующих точек зрения об обществе, тем самым дистанцируясь от них. Но подчиненные слои общества может быть даже больше пронизаны условиями социального воспроизводства, чем те, кто господствует над ними. Те, кто принимает господствующие способы суждений без каких бы то ни было сомнений, считает Гидденс, в большей степени несвободны от них, чем те, которые осуществляют свое господствующее положение с помощью таких суждений [2, p. 72].

Теория структурации и сопряженные с ней концепции социальных институтов, социальной и системной интеграции ориентированы на изучение механизмов социальных изменений современности. Понятие "структурация" используется Гидденсом для того, чтобы акцентировать структурообразующую роль классовых отношений при формировании групп и установлении групповой принадлежности. В основании теории лежит посылка, что социальные институты не только определяют действия индивидов, но и воспроизводятся посредством рефлексивных действий. Рефлексивность означает и осознание этой закономерности, и возможность определенных агентов инициировать социальные изменения.

Ключевые понятия теории структурации – понятия "социальная структура", "социальная система". Гидденс определяет структуру как генеративные (порождающие) правила и средства (ресурсы), организованные как имманентные свойства социальных систем и благодаря которым в них обеспечивается связность времени и пространства. Согласно такому подходу, социальные структуры существуют исключительно как "структурирующие свойства", которыми определяются базовые характеристики социальных систем или коллективных образований; они представляют собой виртуальный порядок элементов и характеризуются отсутствием субъекта [2, p. 66]. Структурирующее влияние этих свойств складывается из двух аспектов. Во-первых, это оформление образцов, правил взаимодействия агентов (patterning of interaction), во-вторых, – конституирование временной протяженности взаимодействия [2, p. 62–63]. Таким образом, структурирующие свойства обусловливают существование более или менее одинаковых социальных практик во времени и пространстве и придают им "систематическую" форму.

Социальные системы состоят из практик, организованных как взаимозависимость субъекта действия и группы. Это взаимодействие размещено во времени и пространстве, поэтому социальные системы можно интерпретировать как структурные "поля", где агенты занимают определенные позиции по отношению друг к другу. Социальная позиция агента определяется как его социальная идентичность, которая влечет за собой круг прерогатив и обязательств, то есть - ролевые предписания, связанные с данной позицией. Таким образом, социальные системы обладают "структурными свойствами" и представляют собой "структурированную целостность". Социальная система – это воспроизводящаяся социальная практика, которой присущи отрегулированные отношения взаимозависимости между индивидами и группами, то есть – организованное социальное взаимодействие. Социальные системы существуют синтагматически – в пространстве и времени в виде реальных отношений людей или коллективов. Они обладают структурными свойствами, но сами структурами не являются [2, p. 66].

Понятия структуры и системы связаны с понятиями правил и ресурсов – структурных составляющих социальных систем. Гидденс не принимает разделения правил на конститутивные и регулятивные (санкционирующие). Правила предполагают "методические процедуры" социального взаимодействия, поскольку пересекаются с практиками. Правила относятся, с одной стороны, к производству значений, с другой – к санкционированию способов социального поведения. Оба этих аспекта присущи любым социальным правилам. Гидденс различает знание правил (вернее, их практическое использование) и знание того, как их формулировать [3, р. 21–22]. Правила вторгаются в рутинные практики, но рутинная практика как таковая сама по себе правилом не является. Знание того, как действовать, не предполагает способности формулировать правила; хорошо говорить на родном языке может даже тот, кто не способен объяснить генеративные принципы этого языка.

В социальной теории часто происходит смешение смыслов "следования правилу" и "интерпретации правила". Гидденс соглашается тем, как эта проблема разрабатывалась в исследованиях повседневной типизации⁴. Практическое знание, основанное на типизации, не охватывает всех ситуаций, с которыми сталкивается или может столкнуться агент. Оно обеспечивает его общую способность реагировать и влиять на неопределенно большой диапазон социальных ситуаций. Следование правилу не зависит от умения формулировать правило, которому подчиняется действие. Большинство правил схватываются агентами только внутренне: они обучаются "техникам делания". Дискурсивное выражение правила является его интерпретацией, которая изначально предполагает расхождение с правилом. В силу этого дискурсивное формулирование может изменять и форму применения правила. Например, законы – формальная кодификация социальных правил, имеющая градацию наказаний. Наказания – это форма применения правила, но не первоначального, а кодифицированного [2, p. 22-23]. Согласно теории Гидденса, управляемая правилами деятельность – не просто использование фиксированных правил для производства чего-то нового, это способ воспроизводства самих правил и средство их модификации. Структурирующие качества правил можно наблюдать в процессах формирования, поддержания, прекращения и реформирования ситуаций.

Правила непосредственно соотносятся с ресурсами, которыми обусловливаются формы доминирования и власти. В социальной и политической теории интерес к концепциям власти традиционен. Гидденс указывает на две основополагающие интерпретации этого понятия. Первая – веберовская: власть как способность действующего индивида достигать желаемого, несмотря на возможное сопротивление, противодействие со стороны окружения. Вторая – парсонсианская: власть как свойство социальной общности, вторичное по отношению к нормативному характеру социальной жизни. Развивая концепции "дуальности структуры", Гидденс предлагает понимать ресурсы как "основания" (bases) и "средства осуществления" (vehicles) власти. Выделяется два типа ресурсов. Аллокативные ресурсы относятся к формам управления объектами, товарами и другими материальными явлениями. Авторитативные ресурсы (полномочия) относятся к преобразовательным возможностям, управлению людьми, агентами. Власть порождается определенными формами господства, базирующимися на асимметрии ресурсов, одновременно с вовлечением правил в социальную практику [2, p. 68–69]. Разновидности практики располагаются внутри взаимопересекающихся наборов правил и ресурсов, которые выражают собой характерные черты той или иной социальной тотальности.

Дуальность структуры - третье понятие, из которого складывается теория структурации. Гидденс говорит о способности структурных свойств социальных систем выступать как в качестве средства, так и в качестве результата практики, которая и конституирует социальные системы. "Изучать структурирование социальной системы значит изучать, каким образом эта система, применяя порождающие правила и ресурсы и подвергаясь влиянию непреднамеренных результатов, производится и воспроизводится во взаимодействии <агентов>", – пишет Гидденс [2, p. 66]. Дуальность структуры, таким образом, проистекает из принципиально самовоспроизводящегося характера социальной жизни и выражается во взаимной зависимости структуры и субъекта действия [2, p. 69].

В соответствии с концепцией дуальности, правила и ресурсы, которыми индивиды руководствуются при взаимодействии, одновременно являются не только средствами воспроизводства социального действия и социальной системы, но и они сами реконституируются посредством этого взаимодействия. Таким образом, структура представляет собой образ действия, с помощью которого через установление отношений, связей между конкретным контекстом и некоей тотальностью социальное воспроизводится в своей целостности (вернее – во внутренней связности). Эти отношения отличаются от функционалистского понимания связи частей и целого в социальных системах: "Структура есть способ, посредством которого отношение между моментом и целостностью выражается в социальном воспроизводстве" [2, p. 71].

Ориентируясь на концептуализацию трех базовых компонентов своей теории, Гидденс определяет понятие "структурации" как процесс организации и воспроизводства системы общественных отношений, сопутствующий социальному взаимодействию и происходящий благодаря применению агентами порождающих систему правил и ресурсов. Структура не тождественна принуждению, она как ограничивает действие, так и создает возможности для его осуществления. Задача социальной теории, по мнению Гидденса, заключается в изучении условий организации социальных систем, которые управляют связями между созданием возможностей и их ограничением: "Каждое действие – производство чего-то нового, новое действие; но в то же время каждое действие существует в его продолженности из прошлого, предоставляющего средства для его начала. Таким образом, структуру не следует понимать в качестве препятствия на пути действия; она – всегда присутствующее значимое условие производства любого действия, в том числе и фундаментальных социальных изменений, которые, как любые другие действия, происходят во времени" [2, p. 70].

Правила и ресурсы одновременно являются не только средствами воспроизводства социального действия и социальной системы, но и сами реконституируются посредством этого взаимодействия. Таким образом, структура представляет собой образ действия, с помощью которого воспроизводится социальное – через установление отношений, связей между конкретным моментом и некоей тотальностью. Эти отношения отличаются от функционалистского понимания связи частей и целого в социальных системах. "Структура есть способ, посредством которого отношение между моментом и целостностью выражается в социальном воспроизводстве", – пишет Гидденс [2, p. 71].

В концепции Гидденса структурные свойства социальных систем отражают "диалектику присутствия и отсутствия в пространстве и времени", которая связывает простейшие формы социального действия со структурными свойствами социума. Гидденс проводит аналогию с высказыванием. Этот пространственно-временной акт происходит в условиях фактического отсутствия синтаксических правил языка. Однако высказывание возможно благодаря правилам, конституирующим язык как тотальность. Такая связь между конкретным моментом и тотальностью "заключает в себе диалектику присутствия и отсутствия, связывающую мельчайшие и тривиальные формы социального действия со структурными свойствами всего общества" [2, p. 71].

Применение теории структурации к изучению социального взаимодействия и социальных изменений связывается Гидденсом с разработкой концепции социальных институтов, теории социальной и системной интеграции, а также концепцией социализации, социальной позиции и психологии модерна.

Теория социальных институтов. Структурные свойства социальной системы выражаются в ее институциональном устройстве. Гидденс отличает понятие института от социальной системы. Институты – это наиболее стабильные черты социальной жизни, практики, локализованные в пространстве и длящиеся (повторяющиеся) во времени. Гидденс определяет их как стандартизированные способы поведения, играющие ключевую роль в организации социальных систем, так как они обеспечивают, во-первых, пространственно-временную непрерывность, преемственность и повторяемость повседневных практик, и во-вторых, постоянную перестройку стандартов поведения в зависимости от контекста повседневной социальной деятельности. Стандартизованное поведение индивидов и коллективных агентов, находящихся в разных секторах социальных систем, в значительной степени обуславливает интеграцию социетальных тотальностей посредством рутинного воспроизводства структурных качеств систем и институциональных контекстов действия [2, р. 83].

Структурные свойства социальных систем: сигнификация, господство и легитимация. Согласно теории структурации, в основании институционального порядка любого общества лежат структурные свойства социальных систем. Гидденс называет три таких характеристики, являющиеся, по его мнению, инвариантными: сигнификация, господство и легитимация. Он отмечает, что такое разделение – только аналитический прием, поскольку все три свойства выражаются друг через друга: "Если сигнификация структурируется посредством языка, то язык выражает аспекты господства, а коды, включенные в сигнификацию, имеют нормативную силу" [2, p. 106-107].

Сигнификация (signification) как структурный принцип связана с правилами порождения знаков: любая социальная система производит коды значений а также правила их применения и первичной интерпретации. В качестве примера можно привести правила синтаксиса и пунктуации, управляющие производством и применением лингвистических знаков.

Господство (domination) основывается на двух типах ресурсов: полномочия, санкционирование (authorisation) – способность управлять, командовать другими людьми, а также распределение (allocation) – возможность распоряжаться материальными объектами. На основании этих ресурсов строятся властные отношения при взаимодействии [2, p. 100].

Легитимация (legitimation) – производство нормативного порядка, нормативное обусловливание и регуляция взаимодействий, предполагающие наличие способов такой регуляции. Отличие этого принципа от первого мы можем пояснить следующим образом: если сигнификация связана с "выравниванием" (стабилизацией) кодов, правил и значений, то легитимация лежит в основе механизмов, ориентированных на "выравнивание интерпретаций".

Взаимосвязи внутри этой схемы (отображаемые Гидденсом через сочетание начальных букв терминов) являются основой классификации институтов [2, p. 107]:

1. S-D-L: институциональные формы, через которые конституируется символический порядок социального целого (способы дискурса);

2. D (полномочия)-S-L: политические институты.

3. D (распределение)-S-L: экономические институты.

4. L-D-S: законы, способы санкционирования.

Такова наиболее общая типология социальных институтов, построенная на пересечении структурных свойств социальных систем. Помимо них Гидденс выделяет еще ряд институциональных характеристик систем социального взаимодействия, которые присутствуют в социальной практике и выступают средствами воспроизводства социальной системы: коммуникация значений, интерпретативные схемы, норма, санкция, власть, способность [2, p. 81]. Эти характеристики социальных систем выступают в качестве "модальностей структурации", участвующих в производстве и воспроизводстве институционального порядка. Их аналитическое выделение основано на принципе дуальности структуры и должно помочь в изучении конкретных обществ⁵. Гидденс предлагает схему, в которой господство как структурное свойство социальных систем рассматривается на основе принципа дуальности, а структурный уровень описания дополняется институциональным и уровнем рутинной практики. Сходным образом мы можем построить схемы для сигнификации и легитимации (рис. 3).

Рис. 3. Институциональные характеристики социальных систем

К иституциональным характеристикам принципа "Сигнификация" относятся, во-первых, интерпретативные схемы – стандартизованные элементы "запасов знания", на которые ориентируются индивиды при взаимодействии. Это стержень "совместного знания", с помощью которого поддерживается объяснимый универсум значений в любом контекстуально ориентированном взаимодействии [2, p. 83]. Во-вторых, коммуникация значений (кодов) – контекстуальное взаимодействие "запасов знания". В процессе взаимодействия агенты используют не только "совместное знание"; в это же время происходит производство значений на основании контекстуального использования "запасов знания" каждого из агентов. Контекст взаимодействия принимает вид интегральной части коммуникативной интеракции и наряду с рутинным использованием интерпретативных схем участвует в производстве упорядоченного "совместного знания".

К институциональным характеристикам принципа "Легитимация" относятся, во-первых, норма – конституирование (производство) значений и наборов взаимных ожиданий агентов, которое можно рассматривать как актуализацию прав и приведение в действие обязанностей. Во-вторых, санкция – реальная или предполагаемая (в силу ее нормативности) ответная реакция воспрепятствования / санкционирования социального поведения. С точки зрения теории структурации нормы, входящие в системы социального взаимодействия, должны поддерживаться и воспроизводиться в процессе социального взаимодействия. Если при институциональном анализе (анализе структурных характеристик социальных систем) нормы предстают как институционально скоординированное соотношение прав и обязанностей, то с позиции анализа стратегического поведения индивидов, они выступают в качестве требований, определяющихся регулярной и успешной мобилизацией обязанностей агента посредством ответных реакций других агентов [2, p. 86]. Компетентный агент оценивает вероятность применения санкций относительно той или иной формы своего общественного поведения и решает, подчиниться ли норме и санкциям ради достижения цели. Санкционирование является непременной характеристикой любых социальных взаимодействий и необязательно открыто соотносится с нормой.

К иституциональным характеристикам принципа Господство относятся, во-первых, ресурсы – способность осуществлять власть, определяющая вероятность достижения агентами преднамеренных результатов в социальном взаимодействии. Во-вторых, власть – "трансформирующая потенция" социального взаимодействия и реальные отношения автономии / зависимости. Гидденс дает такое уточняющее определение власти: "Взаимодействие, при котором трансформирующая потенция реализуется в попытках акторов заставить окружающих подчиниться их желаниям" [2, p. 93]. Если действие предполагает преднамеренное вмешательство в ход событий в мире, то власть является принципом такого вмешательства, а ресурсы представляют собой средства, благодаря которым в ходе обычного социального взаимодействия власть используется как трансформирующая потенция. "Осуществление власти не есть разновидность действия; скорее власть проявляется в действии как в регулярном и рутинном явлении, – пишет Гидденс. – Более того, было бы ошибкой считать ресурсом саму власть... Ресурсы представляют собой средства, благодаря которым осуществляется власть и воспроизводятся структуры господства" [2, p. 91]. Ресурсы предстают в двойном измерении: как средство осуществления взаимодействия, и как структурный элемент социальных систем, участвующий в их воспроизводстве.

Социальные институты и стратегическое поведение. Социальные институты не действуют латентно, "за спинами" индивидов. Институты рассматриваются Гидденсом как установившаяся практика, укорененная в пространстве-времени. Помимо воспроизводимости и временной протяженности она обладает еще одним существенным качеством: распространенностью среди членов сообщества [2, p. 80]. Многие социологические концепции игнорируют индивидуальные обоснования действий (рационализации) для обнаружения стимулов деятельности. Отсюда установка (явная или неявная) на игнорирование индивидуальных точек зрения при реализации каких-либо практических программ [2, p. 72]. Позиция Гидденса противоположна: "Все члены общества достаточно компетентны в том, что касается практического исполнения социальной деятельности... Знание, которым они обладают, не является случайным по отношению к постоянному (теоретическому) моделированию социальной жизни, а является интегральной его частью" [3, p. 26]. Поэтому Гидденс считает необходимым рассматривать стратегическое поведение агентов (strategic conduct) при epohe⁶ относительно институциональных свойств системы. Он предлагает использовать два аналитических подхода при изучении свойств социальных систем; это два способа суждения о структуре, в которых отражается ее основное свойство – дуальность.

Первый подход - институциональный анализ, необходим для изучения истории социальных институтов и их структурного преобразования; он ориентирован на изучение воспроизводимых свойств социальных систем. При анализе стратегического поведения агентов акцент смещается на изучение образа действия, способов использования структурных элементов, присутствующих в социальных системах. "Структура" проявляется здесь в мобилизации дискурсивного и практического сознания акторов при планировании ими своих действий и взаимоотношений.

Гидденс утверждает, что любой компетентный представитель любого общества хорошо осведомлен о его социальных институтах: это знание необходимо как для деятельности общества, так и отдельного индивида. Принципиальная способность любого индивида к сознательности (knowledgeability) основана скорее на практическом, чем на дискурсивном сознании и, разумеется, сознательность всегда ограничена. Индивиды могут не знать обо всех разветвленных и отдаленных (во времени и пространстве) последствиях действия и о том, как эти последствия проявятся в будущем: "История творится интенциональной деятельностью, – пишет Гидденс, – но не является интенциональным проектом. Она постоянно ускользает от попыток провести ее по какому-то задуманному направлению" [3, p. 27]. Тем не менее открытость будущего рефлексивному знанию становится существенным элементом развития современных обществ. Гидденс связывает это с развитием абстрактных систем, разорвавших контекстуальную (пространственную и временную) подчиненность и обусловленность социального взаимодействия, а также существенно изменивших принципы социальной и системной интеграции.

Гидденс следует за И. Гофманом в понимании пространственно-временного упорядочения социальной деятельности. Пространственно-временные отношения рассматриваются им как фундамент производства и воспроизводства социальной жизни, а не как отношения, которые накладывают границы на социальную деятельность. Отношения в условиях соприсутствия состоят из того, что Гофман назвал "ситуациями", встречами, переходящими во времени и пространстве. Отношения с физически отсутствующим, пишет Гидденс, подразумевают социальные механизмы, отличные от используемых в контекстах соприсутствия [3, p. 36-37]. Такая особенность социальных систем должна изучаться, по Гидденсу, посредством теории системного противоречия, которая определяла бы соответствующим образом понятия "социальной" и "системной" интеграции, "социального" и "системно" противоречия, а также условия и принципы воспроизводства социальных систем.

Теория интеграции и системного противоречия: принципы воспроизводства социальных систем. В теории Гидденса понятие "интеграция" не является синонимичным понятиям "сплоченность" или "консенсус". Интеграция – это упорядоченное взаимодействие между индивидами, коллективными образованиями, основанное на отношениях относительной автономии и зависимости между участниками взаимодействия; отношения автономии / зависимости (вспомним идею "диалектики контроля") Гидденс называет "взаимным обменом практиками" (reciprocity of practices) [2, p. 76].

Социальная интеграция понимается Гидденсом как взаимодействие на личном уровне, предполагающее отношения автономии / зависимости индивидов при их соприсутствии. Гидденс особо подчеркивает значимость пространства, присутствия агентов "здесь и теперь" при их взаимодействии "лицом к лицу".

Системная интеграция – взаимодействие между агентами, социальными системами, тотальностями, их взаимный обмен отношениями автономии / зависимости в расширенных пространственно-временных промежутках.

"Системность" (systemness) на уровне социальной интеграции возникает посредством рефлексивного мониторинга действия и рационального осмысления действия. Это связано с нормативными предписаниями, санкциями и осуществлением властной потенции агентами. Согласно принципу дуальности структуры мельчайшие проявления повседневного поведения соотносятся со структурными характеристиками социальных систем. Поэтому справедливо утверждение Гидденса, что социальная интеграция является опорой системной интеграции, поскольку именно на уровне первой осуществляется воспроизводство социальных институтов. "Когда я в случайном разговоре произношу грамматически правильно построенное английское предложение, тем самым я вношу вклад в воспроизводство английского языка как целого. Это является непреднамеренным следствием <поведенческого акта>, произнесения предложения, который непосредственно связан с рекурсивностью <самовоспроизводством> дуальности структуры" [2, p. 77-78]. В этом примере социальная интеграция (речевая коммуникация) и системная интеграция (воспроизводство языка как системы) оказываются одним и тем же процессом. Может показаться, что разделение двух типов интеграции излишне. Однако отношения с физически отсутствующим подразумевают работу механизмов, принципиально отличающихся от тех, что используются в ситуации соприсутствия.

По Гидденсу, социальные системы характеризуются не просто способностью саморегуляции и самовоспроизводства; посредством рутинного воспроизводства структурных качеств, они формируют и постоянно развивают собственную "системность" - воспроизводимую взаимозависимость действий. Гидденс соглашается с определением этой характеристики, данным А. Этциони: это "отношение, при котором изменения в одной или более составных частях вызывают изменения в других составных частях, а те, в свою очередь, производят изменения в частях, где имели место первоначальные изменения" [8, р. 417]. Таким образом, возникающие непреднамеренные последствия действия неизбежно выходят за пределы "простой рекурсивности": они дают начало новой серии влияний, чьи эффекты могут быть описаны и поняты в терминах именно системной интеграции.

Наиболее важными эффектами, порождаемыми непреднамеренными последствиями действия как в сфере воспроизводства структурных свойств социальных систем, так и в сфере социальной интеграции, являются социальное противоречие и социальный конфликт. Гидденс отмечает, что понятие социального противоречия следует отличать от идеи "функциональной несовместимости": социальное противоречие (social contradiction) – это "оппозиция или дизъюнкция структурных принципов социальной системы, где эти принципы действуют в рамках друг друга⁷, но в то же время противоречат друг другу" [2, p. 141]. Социальный конфликт Гидденс описывает как борьбу между акторами и общностями, которая выражается в виде определенной социальной практики.

В социальной теории два понятия имеют тенденцию к совпадению: противоречие является необходимым условием конфликта. Однако социальное противоречие может существовать, не вызывая социального конфликта; есть как минимум три обстоятельства, которые делают зависимость понятий не столь однозначной. Во-первых, это непрозрачность действия (opacity of action): акторы недостаточно полно и глубоко осознают структурную обусловленность своих действий, а также их собственного вклада в воспроизводство социальных систем. Во-вторых, это рассредоточенность социальных противоречий (dispersion of contradiction): социальные противоречия с меньшей вероятностью вызывают социальный конфликт, если не образуют тесных переплетений друг с другом; наслоение же противоречий вызывает интенсивное развитие конфликта. И в-третьих: конфликт как открытая, публичная борьба акторов характеризуется непосредственным и "направленным давлением" (direct repression) [2, р. 144-145]. Гидденс предлагает следующее соподчинение понятий в теории системного противоречия (рис. 4).

Рис. 4. Теория системного противоречия

"Господство" и "противоречие" относятся к структурным характеристикам социальных систем; они связаны принципом дуальности, поскольку выражаются и воспроизводятся посредством друг друга. "Конфликт" и "противоречие" связаны непосредственно, а взаимосвязь "господства" и "конфликта" опосредована властными отношениями. Противоречия в социальных системах возникают в ходе процессов структурации и социального воспроизводства. Это происходит в силу непредвиденных последствий действия, оказывающих влияние на институциональный порядок социальных взаимосвязей, которые, в свою очередь, управляют системным воспроизводством [2, p. 141]. Из сказанного следует, что социальное противоречие не только предполагает системную интеграцию, оно может возникнуть только в результате ее осуществления. И это является залогом социальных изменений⁸.

Таким образом, Гидденс показывает, что взаимосвязи интеграции, системных противоречий и социальных конфликтов в немалой степени детерминированы принципами воспроизводства социальных систем. Гидденс выделяет ряд компонентов системной интеграции, из которых, собственно, и складывается ее "системность". Институционализированная сеть взаимосвязей и взаимовлияний, управляющая воспроизводством системы, действует сообразно трем принципам: (1) действие гомеостатических каузальных петель; (2) саморегуляция посредством обратной связи и селективной информационной фильтрации; (3) рефлексивная саморегуляция.

Гомеостатические каузальные петли (homeostatic causal loops). Взаимозависимость частей системы осуществляется посредством причинных отношений, при которых изменение одной части вызывает последовательность событий, влияющих на другие части системы, а эти изменения, в свою очередь, снова оказывают влияние на элемент системы, с которого начались изменения. О "гомеостатичности" каузальных петель можно говорить в том случае, когда влияние на элемент системы, с которого начались изменения, направлено на возврат его к исходному состоянию. Описанный процесс является важной характеристикой воспроизводства социальных систем, но представляет собой принцип простейшего порядка.

Саморегуляция посредством обратной связи (self-regulation through feedback). Механизмы обратной связи, в отличие от гомеостатических каузальных процессов, характеризуются не замкнутостью, но направленностью и стимулируют появление контролируемых изменений. Этот тип саморегуляции систем основан, по мнению Гидденса, на принципе "информационной фильтрации" - контролирующего влияния на элементы цикла. Процессы направленных изменений управляются системой "контролирующих фильтров", пропускающей желательные и отсеивающей нежелательные элементы (пример - вступительные экзамены). Посредством селективного информационного отфильтровывания акторы на стратегически важных местах пытаются рефлексивно регулировать общие условия системного воспроизводства с тем, чтобы либо поддержать существующее положение вещей, либо изменить его [3, p. 27-28].

Рефлексивная саморегуляция (reflexive self-regulation) предполагает целенаправленную деятельность людей по разработке систем контроля и их рутинному применению. В основе этого принципа лежат, с одной стороны, рефлексивный мониторинг действий, с другой - организация людьми контролируемых воздействий на механизмы обратной связи, действующие в системе (социуме). Рефлексивная саморегуляция становится ведущей силой в организации взаимодействий в социальных системах: "Увеличение попыток рефлексивной саморегуляции на уровне социальной интеграции является одной из основных особенностей современного мира, – пишет Гидденс. – Это явление лежит в основе двух самых распространенных в современную эпоху типов социальной мобилизации: "легально-рациональной" социальной организации и секулярных общественных движений"⁹ [2 p. 79]. Иными словами, социальные организации и социальные движения – это два канала, с помощью которых в современном мире приводится в движение рефлексивное знание о социальной жизни [5, с.79]. Социальные организации систематически аккумулируют и хранят "отфильтрованную" ими социальную информацию, что является залогом стабильности условий для социального воспроизводства. Социальные движения противостоят сложившемуся порядку вещей и обладают более мощным преобразующим потенциалом, связанным с реализацией отторгаемых социальных проектов. Безотносительно к перспективам этих проектов, социальные движения привносят "беспокойство" в настоящее, связанное со снижением доверия к институциональному порядку и системам его воспроизводства. Они способны указать на скрытые возможности всей существующей системы взаимодействий, которые не были известны прежде, и дать предварительную оценку перспективам этих возможностей (позитивный потенциал или отрицательные последствия). В любом случае деятельность социальных движений представляет собой интеллектуальный вызов сложившейся системе знаний: "Социальные движения – это способ выражения концентрированного конфликта..." [5, с.81].

Рассматривая принципы воспроизводства социальных систем, Гидденс обращается к "институциональному анализу" современности и предпринимает попытку теоретического осмысления природы социальных изменений. В этом направлении его рассуждений представляется интересной идея "абстрактных систем" как основы системной интеграции.

Социальные институты современности в определенной степени являются уникальными, отличающимися от институтов традиционного социального порядка. Гидденс выделяет три основные характеристики, специфичные именно для современного общества [4, с. 83]: (1) различные регионы мира социально и информационно связаны друг с другом регулярным и интенсивным взаимодействием; (2) развитие современных социальных институтов привело к появлению специфических социальных форм (политическая система национального государства) или же изменило их внутреннюю природу (современный урбанизм); (3) большинство сегментов общества характеризуются устойчиво высокой скоростью протекания процессов и изменений.

Причины динамизма современных обществ Гидденс относит на счет нескольких обстоятельств. Во-первых, интенсивно развивается "системная интеграция", характерной особенностью которой являются отношения с физически отсутствующим. "Приход модерна разорвал пространство и время, установив отношения с отсутствующими "другими", удаленными от любого взаимодействия лицом к лицу", – пишет Гидденс [4, с. 83]. Социальные отношения, взаимовлияние и взаимодействие конституируются как пространственно независимые, не связанные с локальными условиями. Во-вторых, стали регулярными процессы производства систематизированного знания относительно социальной жизни и его рефлексивного усвоения индивидами. Третьим источником динамизма современных обществ является развитие механизмов "высвобождения" социальной деятельности из-под влияния локальных условий, благодаря чему социальные отношения начинают реализовываться во всем объеме пространства и времени.

Гидденс выделяет два типа механизмов "высвобождения". Первый связан с созданием символических знаковых систем, второй – с развитием экспертных систем [4, с. 84]. Символические знаковые системы представляют собой специалзированные "сети взаимодействий", средства обмена и правила их использования, обладающие стандартной ценностью и взаимозаменяемостью в любом наборе социальных контекстов. То есть, эти элементы могут функционировать безотносительно к специфическим характеристикам индивидов или групп, применяющих их в тех или иных контекстах (средства политической легитимации, деньги, удостоверения и дипломы). Под экспертными системами Гидденс подразумевает системы технического исполнения или профессиональной экспертизы, организующие материальное и социальное окружение современного индивида (консультации профессионалов). К системам экспертного знания обращаются время от времени, но они постоянным образом влияют на жизнь индивидов.

Оба механизма "высвобождения" и стабилизации социальных связей основываются на доверии, которым облекаются уже не просто индивиды, а абстрактные возможности. В качестве средств стабилизации социальных связей на личностном уровне выступают дружба, интимность, подкрепленные личными обязательствами. Они предполагают отношения, основанные и выражающиеся в непосредственном сотрудничестве социальных агентов. Стабилизация отношений в неопределенных пространственно-временных обстоятельствах основана на вере в символические или экспертные системы, являющиеся "абстрактными" и характеризующиеся безличными обязательствами. Природа социальных институтов современности как раз и связана с механизмами формирования доверия к абстрактным системам. Функционирование абстрактной системы означает, что тот или иной ее элемент, с помощью которого опосредуется взаимодействие (например, денежные знаки), обладает определенной значимостью для каждого вовлеченного во взаимодействие индивида. Кроме того, каждый индивид предполагает существование аналогичного отношения к этим элементам абстрактной системы у других индивидов. Будущее доступно рефлексивному знанию, поскольку оно является основным элементом повседневной практики. Индивид стремится опереться на экспертные системы не столько ради безопасности, уверенности, сколько для расчета пользы и риска в определенных обстоятельствах. Экспертное знание обеспечивает возможность такого расчета, но тем самым создает и универсум обстоятельств для своего применения – посредством постоянного рефлексивного осуществления знания [4, с. 89].

Отношения доверия являются базовыми для расширения пространственно-временной дистанции взаимодействия, для осуществления системной интеграции. Если доверие к людям и личные обязательства предполагают существование некоторых индикаторов единения, то доверие к системам принимает форму безличных обстоятельств, которые у обычного человека поддерживаются знанием о существовании областей, где он не разбирается. Тем не менее, безличные обязательства, как правило, поддерживаются или подкрепляются личными обязательствами: "пункты доступа" к абстрактным системам (пункты связи рядовых индивидов или коллективов с воплощениями абстрактных систем) строятся на социальной интеграции, подразумевающей личное соприсутствие и личные обязательства. Это одновременно и самые уязвимые места абстрактных систем: именно в них доверие к ним может быть подтверждено или построено, но также и нарушено [4, с. 90].

Рассматривая принципы воспроизводства структурных свойств и институциональных характеристик социальных систем, Гидденс демонстрирует применение аналитической стратегии, названной им "институциональный анализ". В теории социальных институтов, построенной с ее помощью, видны "точки перехода" этой стратегии в дополняющую ее противоположность, в стратегию, обозначенную как "анализ стратегического поведения агентов". Именно на нее ориентируется Гидденс при изучении проблемы существования индивида в обществе, и именно она позволяет описать механизмы социализации и их особенности для обществ современности.

И действующему индивиду, и обществу присущи одни и те же структурные свойства: "Структура формирует индивида и общество одновременно, но никогда не использует при этом все свои возможности по причине значимости непреднамеренных последствий и неосознанных обстоятельств действия..." [2, p. 70]. Любой агент обладает детальным знанием об обществе, в котором он живет, причем это "знание" может описываться в терминах и практического и дискурсивного сознания¹⁰.

Любой компетентный социальный агент является "социальным теоретиком" на уровне дискурсивного сознания и "методологическим специалистом" на уровне и дискурсивного, и практического сознания. Индивид – исторически и пространственно локализованный член общества. В своей повседневной деятельности он проявляет компетентность относительно ситуаций и социальных условий, с которыми связан. Другое дело, что самим фактом производства действия агенты участвуют в воспроизводстве структурных качеств системы а, следовательно, воспроизводят также и условия, которые делают возможным само (породившее их) действие. Эти параметры Гидденс обозначает как неосознаваемые обстоятельства и непреднамеренные последствия действия, и, казалось бы, о "компетентности" агента говорить не приходится. Однако, такой вывод может быть сделан только в рамках "институционального анализа" и никоим образом не может характеризовать социальную компетентность индивида и уж тем более – объяснить природу его рефлексивного поведения.

Гидденс замечает, что "знание" действительно имеет тенденцию к уменьшению (то есть компетентность индивида снижается), когда практика выводит его деятельность за границу повседневности. Это происходит в силу его пространственной и временной локализации. Гидденс приходит к выводу, что изучение производства и воспроизводства общества теснейшим образом связано с изучением социализации, создающей основу его институционального порядка. И воспроизводство социальных систем, и поведение агентов обладают временной протяженностью, а их взаимосвязь как раз и проявляется на уровне индивидуального участия в процессах социализации [2, р. 129-130].

При построении концепции социализации и социальной позиции, Гидденс отказывается от функционалистской теории ролей. Он полагает, что социальные системы состоят не из ролей, а из воспроизводимых практик. Так как социальные системы помещены во время и пространство, их можно интерпретировать как структурные "поля", где агенты занимают определенную позицию по отношению друг к другу. Социальная позиция агента определяется как его социальная идентичность, которая образует набор возможностей, прерогатив и обязательств. Последние как раз и составляют "ролевые предписания", связанные с данной позицией, и обусловливают определенность в поведении индивида [2, p. 117]. Гидденс высказывает три соображения об особенностях социализации.

1. Социализация не заканчивается в тот момент, когда общество признает индивида зрелым и полноправным своим членом; она распространяется на весь жизненный цикл.

2. Социализация не является простым процессом инкорпорации ребенка в общество, она не есть отпечаток общества в индивиде. По мнению Гидденса, это базовый механизм преемственности поколений (succession of the generations), где дети – активные партнеры в двустороннем процессе взаимодействия. Общество не только обучает ребенка своим правилам, инкорпорирует его; ребенок, экспериментируя с ресурсами, желаниями, установками, податливостью системы, ожиданиями относительно него, творчески адаптирует доступный ему сегмент общества [2, р. 130].

3. Социализация – не унифицированный процесс, она всегда контекстуальна. В силу своей диалогичности, социализация предполагает обоюдное накопление практического запаса знаний относительно условий производства и воспроизводства социального взаимодействия. С одной стороны, дети должны приобретать необходимые практические и рефлексивные знания об условиях социального взаимодействия, а общество, со своей стороны, неизбежно должно адаптироваться к особенностям возрастных когорт.

Таким образом, Гидденс показывает, что институциональные характеристики участвуют в последовательном формировании психологии обществ современности. Современные общества характеризуются делокализацией социального действия, теперь оно может и не быть жестко опосредовано конкретным местом своего осуществления. Это делает возможной все возрастающую по своим масштабам координацию социальной деятельности, субъекты которой не вступают друг с другом в физический контакт [6. с. 96-97].

Пространственно-временное дистанцирование предполагает не только развитие административной координации и функций надзора, но и развитие "абстрактных систем", которые заключают в себе экспертное знание и "символические знаки" (о чем говорилось выше). Экспертное знание не ограничивается научно-техническими сведениями и технологией. Оно распространяется и на практику социальных отношений, и на интимные аспекты личности и ее "Я" (психотерапия, религиозная проповедь, досуг) [6, с. 97]. Дополняя идею "абстрактных систем" Гидденса, мы можем сказать, во-первых, что экспертное знание не только начинает проникать во всю совокупность стандартов современной жизни, но одновременно и участвует в создании этих стандартов. Во-вторых, символические знаки, обладающие стандартной ценностью и взаимозаменяемостью в любом наборе социальных контекстов, начинают играть роль не только как средства социальной, но и как индивидуальной самоидентификации. Абстрактные системы, таким образом, лишают повседневную практику ее локальных, местных, традиционных характеристик и воплощают в себе тенденции глобализации современных обществ. Однако их функционирование возможно благодаря двум феноменам, проявляющихся только на уровне действующего индивида – феномену субъективного доверия и феномену институциональной рефлексивности.

Институциональная рефлексивность, согласно Гидденсу, выражается в упорядоченном использовании индивидом знаний об обстоятельствах социальной жизни в качестве элемента организации и изменения собственного поведения [6, с. 98]. Знание о мире подвергается постоянной ревизии, а скептицизм становится ключевым методом получения нового знания и контроля качества уже существующего. Такое "радикальное сомнение" существенным образом влияет на социальную значимость и функционирование субъективного доверия. Колебания от радикального сомнения к доверию заставляют индивида оценивать будущее в терминах риска, выгоды, полезности. Кроме того, оно превращается в, своего рода, вероятностный рефлексивный проект: "Варианты будущего интерпретируются в рефлексивных терминах настоящего и становятся все менее предсказуемыми в своих последствиях" [6, с. 98]. На фоне этого экспертное знание постепенно принимает специализированный и фрагментарный облик; глобальные (по масштабам своего влияния) экспертные системы становятся доступными и понятными все меньшему числу экспертов, поскольку для большинства из них постоянно снижается возможность координировать и сопоставлять свои оценки, прогнозы и рекомендации. В такой ситуации граница между экспертом и дилетантом парадоксальным образом исчезает.

Для "высвобождающих механизмов" чрезвычайно важным оказывается поддержание необходимого уровня субъективного доверия к абстрактным системам. Доверие становится психологической основой онтологической безопасности личности. Таким образом, психосоциальные механизмы личностной самоидентичности влияют и испытывают влияние со стороны трансформирующихся институтов современных обществ. Гидденс подробно анализирует особенности механизмов самоидентичности. Он отмечает, что институциональная рефлексивность приводит к качественному изменению внутриличностных психологических процессов, превращая индивидуальное "Я" в рефлексивный проект [6, с. 99]. В процесс личностной саморефлексии оказываются вовлеченными и абстрактные системы, поскольку они предлагают целый набор альтернативных рекомендаций (педагогических, медицинских, психологических и т.д.), которые заменяют однозначную и прозрачную для понимания традицию (например, этапы инициации).

Согласно теории действующего субъекта, всякое действие становится возможным благодаря способности индивида к дискурсивной и практической интерпретации природы и причин своих поступков. Гидденс уточняет, что именно практическое сознание, как правило, не рефлексивно, но образует эмоциональную и когнитивную основу чувства онтологической безопасности. Стержнем его является чувство "базисного доверия" (здесь Гидденс обращается к термину Э. Эриксона). Чувство базисного доверия Э. Эриксон определяет как установку по отношению к себе и к миру, подразумевающую как собственную доверчивость человека, так и чувство неизменной расположенности к себе других людей [7, с. 106]. Базисное доверие формируется в первые годы жизни ребенка; у взрослых происходит снижение этого чувства и доминирует базисное недоверие, проявляющееся в разных формах отчуждения. "Доверие включает в себя не только то, что некто научается надеяться, полагаться на тех, кто извне обеспечивает его жизнь, но и доверие к самому себе, веру в способность собственных органов справляться с побуждениями" [7, с. 111]. Формирование базисного доверия в детстве оказывает незаметное, но устойчивое влияние на протекание последующей жизни человека. Такому человеку совершенно не нужно, чтобы окружающие оберегали его, руководили им и инициировали его деятельность. Доверчивость детства превращается в устойчивое предположение, что данная общность заслуживает доверия, что мир, существующий вокруг человека, является осмысленно устроенным. Несмотря на "приступы зависимости", индивид способен сохранять в себе надежду – "готовность верить в достижимость главных своих желаний" [7, с. 116].

Онтологическая безопасность, согласно концепции Гидденса, составляют четыре компонента. Во-первых, это рутинная практика социальных действий, связанная с ситуациями выбора и социального творчества, ход которой определяет онтологическую основу повседневности индивида. В традиционных обществах онтологическая схема задавалась традицией, которая не предполагала возможность поливариантного будущего. Во-вторых, это вопрос конечности человеческой природы и осознание человеком своей конечности. Третья составляющая – интерсубъективность: "эмоционально-когнитивное обнаружение другого в процессе индивидуального развития становится". По Гидденсу, это ключевой элемент как для самоидентификации личности, так и для восприятия внешних объектов как тождественных и непрерывных. Четвертая составляющая онтологической безопасности – становление самоидентичности, которую Гидденс определяет как "постоянное чувство непрерывной духовной и телесной личности". Самоидентичность, или тождество "Я", не является неизменным набором личностных черт и склонностей, которые проявляются в индивидуальных действиях; самоидентичность поддерживается с помощью личностной саморефлексии относительно биографии: автобиография составляет ее ядро в условиях современной социальной жизни [6, с. 101].

Таким образом, современная эпоха характеризуется специфической идентичностью индивидов, которая описывается Гидденсом как рефлексивный проект: осуществление достаточно целостного и постоянно корректируемого биографического повествования (о прошлом или будущем), тесно связанного с существующими абстрактными системами, производимого в контексте многовариантности выбора [6, с. 102]. Следовательно, одной из важнейших жизненных задач индивида становится "разработка траектории "Я"".

Гидденс выделяет десять характеристик, объясняющих особенности самоидентичности индивидов в современную эпоху.

1. Самоидентичность есть рефлексивный проект, создаваемый самим индивидом: "понимание себя подчинено более фундаментальной задаче построения и реконструкции целостного чувства идентичности" [6, с. 102].

2. В рефлексивном проекте разрабатывается траектория своей биографии – через отсылку к прошлому и прогнозирование будущего. Построение траектории основывается на идее многоэтапного жизненного цикла, определяемого скорее индивидом, нежели событиями внешнего мира.

3. Рефлексивность всеохватна и непрерывна.

4. Целостность самоидентичности базируется на непрерывности и субъективной связности автобиографии (безразлично, артикулированной или нет).

5. Самоактуализация "Я" предполагает временную локализацию: вычленение "личного времени", отдаленно связанного с фиксированным временным порядком.

6. Рефлексивность "Я" телесна, тело – часть индивидуальной системы действий, а не ее пассивный объект.

7. Самоактуализация предполагает осмысление прошлого и прогнозирование будущего (вычисление возможностей и риска).

8. Самоактуализация решает нравственную задачу – верность самому себе, сохранение самотождественности, дифференцируя "истинное" и "ложное" "Я" при интерпретации своего опыта.

9. Жизненный цикл личности (последовательность этапов, периодов, эпизодов) не имеет ритуальных меток. Движение от эпизода к эпизоду происходит на основе взвешивания возможностей и риска и осуществляется благодаря "рефлексивной мобилизации траектории "Я"".

10. Жизненная траектория обладает значительной внутренней референтностью, влияние внешней обусловленности снижено.

Неотъемлемой чертой современных обществ, по Гидденсу, является "климат риска"; риск оказывается постоянно действующим социальным фактором. Это происходит не только в силу качественного изменения структуры риска (глобализация социально-экономических процессов увеличивает масштабы риска), но и за счет того, что "и для дилетанта, и для эксперта постоянным и непреложным опытом становится мышление в терминах риска" [6, с. 105]. Осмысление грядущих событий как в принципе подвластных управлению и контролю, порождает непрерывный процесс калькуляции возможностей и рисков, а будущее утрачивает значительную долю своей непредсказуемости. В современных обществах риски являются объектом управления и контроля (благодаря научно-техническому прогрессу) и становятся институционализированными (рынки, биржи). Риск оказывается не столько параметром социальной ситуации, сколько конституирующим эту ситуацию фактором.

Постоянный рефлексивный мониторинг рисков в современных обществах приводит к возникновению особых экспертных систем, призванных калькулировать риски и выдавать рекомендации. Однако развитие системы знания, заключенного в экспертные системы, привносит в реализацию рекомендаций тоже элемент риска. Распространение абстрактных систем заставляет человека в его повседневной деятельности постоянно осмысливать риски, что создает в его сознании напряжение между чувством надежности окружающего мира и базисным доверием. Еще одним следствием развития и глобализации абстрактных систем является процесс экспроприации навыков – изъятие из компетенции индивида традиционных элементов его жизни (ремесло, врачевание и т.д.) [6, с. 106]. С одной стороны, это позволяет индивиду обретать новые полномочия, умения, опыт, с другой – делает его зависимым от экспертных систем, что само по себе испытывает доверие к ним на прочность.

Развитие абстрактных систем порождает целый ряд психологических феноменов, в первую очередь связанных с чувством надежности окружающего мира. Этот процесс характеризуется тенденциями нравственного порядка, которые Гидденс называет "испарением моральности". Из повседневной практики удаляются все те экзистенциальные моменты, которые чреваты нравственным беспокойством и моральными кризисами. Онтологическая безопасность, обеспечиваемая абстрактными системами, поддерживается до тех пор, пока ритм обыденной жизни не нарушается феноменами, находящимися вне власти индивида, по ту сторону его защитного контура. Индивид стремится изолировать от себя те ситуации, которые потенциально опасны для его устоявшегося психологического самочувствия (душевные болезни – клиники, преступность – пенитенциарная система, болезни и смерть – больницы, кладбища, сексуальность – трансформации интимности, природа как естественная среда) [6, с. 108]. В условиях радикального сомнения индивид, не располагающий никакой опорой вовне (вера, авторитет, традиция), обречен на постоянный выбор той или иной системы экспертного знания и оценку своего выбора в терминах риска. Индивидуальное базисное доверие постоянно подвергается испытанию. Требования к оперативности и точности (адекватности) принимаемых решений возрастают, кризисы становятся нормой социальной жизни, но не становятся ее обыденным элементом. Самоощущение и идентичность индивидов пронизаны неопределенностью.

Таким образом, психосоциальные механизмы личностной самоидентичности влияют и испытывают влияние со стороны трансформирующихся институтов современных обществ. Анализируя особенности механизмов самоидентичности в обществах современности, Гидденс отмечает, что институциональная рефлексивность приводит к качественному изменению внутриличностных психологических процессов, превращая индивидуальное "Я" в рефлексивный проект [6, с. 99]. В немалой степени это связано с тем, что в процесс личностной саморефлексии оказываются вовлеченными и абстрактные системы, поскольку они предлагают целый набор альтернативных рекомендаций (педагогических, медицинских, психологических и т.д.), заменив собой однозначную и прозрачную для понимания традицию (этапы инициации, например). Однако, для функционирования "высвобождающих механизмов" современности чрезвычайно важным оказывается поддержание необходимого уровня субъективного доверия к абстрактным системам. По мысли Гидденса, оно не просто организует повседневную практику индивидов вокруг существующих институциональных форм, но становится психологической основой онтологической безопасности личности: "Чувство доверия… является источником объективной стабильности внешнего мира и целостности самоотождествленного "Я"" [6, с. 101].