Елена Борисовна Шестопал:

У нас еще все-таки очень молодой факультет, поэтому многие вещи быстро меняются. И поэтому, скажем, человек, который поступил три года назад, и человек, который поступает сейчас, он столкнется с разными условиями. Скажем, три года назад у нас был, по-моему, один компьютер на сто человек и пользоваться им было очень сложно, а сейчас у нас оборудование появилось, и класс компьютерный приличный. Ну, вот мне кажется, что главное ожидание, с которым приходят очень многие ребята на первый курс, что они поступили на гуманитарный факультет. На самом деле, мне кажется, что и социология, и политология, и социальная психология, которые у нас здесь преподаются, должны по крайней мере стремиться к тому, чтобы стать не только гуманитарными науками, но и точными науками. Это означает, что надо в значительной степени больше заниматься методами, больше включаться в какие-то реальные исследования. Вот это то, чего, мне кажется, многие не ожидали. Во всяком случае я вот уже несколько лет имею дело с ребятами, которые приходят на спецкурс, уже те, кто начинает специализироваться. Они очень плохо себе представляют именно вот эту вот сторону. Может быть, потому что у нас не так много преподавателей, которых это действительно интересует, но все-таки такие есть, скажем, на той же кафедре социологии политики у нас очень много интересных исследований проводится. И не только там. Поэтому, мне кажется, что вот это первое, что люди приходят на факультет, думая, что ни математика, ни статистика - все это не для них. А потом оказывается, что у них какие-то сложности.

Второе. Мне кажется, что студенты многие, которые сейчас приходят, они приходят сюда для того, чтобы потом, после факультета, заняться какими-то узкими практическими делами. Они вообще очень ориентированы на практику. Вот я несколько раз задавала вопрос ребятам, которые приходят ко мне в группу, чем они хотят заниматься потом? Во-первых, очень невнятный образ будущего. А во-вторых, если даже он, так сказать, немножко прорисовывается, то получается, что они хотят быть менеджерами, рекламщиками, банкирами - не знаю, кто. Людей, которые ориентированы на науку, очень мало. Меня это беспокоит. Меня это беспокоит не только потому, что я хочу, чтобы после меня здесь была не пустыня, а тоже кто-то пришел. Пора уже думать о том, чтобы кто-то тебя заменял. Но и потому, что вообще мне бы хотелось, чтоб все-таки университет не стал школой бизнеса. Мне кажется, что это будет большая потеря. А ребят, которые приходят - может быть, потому что они приходят из такой социальной среды, которая на это очень ориентирована - нельзя их за это упрекать. Это как бы, может быть, знамение времени. Но все-таки мне бы хотелось, чтобы университет был университетом, чтоб он давал фундаментальное образование, чтобы был какой-то интерес к науке как таковой, чтобы было интересно заниматься вот тем, что называется наукой, в том числе читать книжки. Причем приходят ребята, которые умеют читать и как бы ориентированы на это. Но через год-другой, по-моему, они перестают читать, перестают развиваться, они как-то так вот научаются сдавать экзамены. Это они правильно делают, конечно. Тут их за это упрекать нельзя. Но, понимаете, вот уходит куда-то вот этот вот живой взгляд, стремление что-то делать самому, оставить после себя какой-то след, я бы сказала, такое вот здоровое честолюбие научное. Опять же не могу за это ни в кого бросить камень. Это, наверное, наше упущение, наша вина, но в общем-то людей, которые хотели бы заниматься тем, чем занимаемся мы, я встречаю. Вот и меня это очень как-то беспокоит внутренне. Понимаете, это нельзя исправить какими-то организационными мерами. Это, очевидно, нужно просто вот, я считаю, что вообще надо заниматься “штучной” подготовкой. Не могу пожаловаться, что я не вижу таких студентов вообще. Они все-таки есть, вот, и специализация меня в общем-то удовлетворяет. Но в целом, вот масса студентов, ну, я уж не говорю о том, что, скажем, вот третья проблема, что, начиная где-то с третьего курса, ребята почти все идут работать. В общем-то учеба, она вообще перемещается на периферию. Опять же, я понимаю, что если сейчас не начинать свою жизнь с того, что у тебя не будет написано: имею опыт работы в такой-то сфере или в такой-то, то вообще ничего не получится. Но если образование будет занимать, ну, скажем, 10% в жизни студента, то в общем-то это как бы обкрадывание себя. Другого времени учиться уже никогда не будет. Вот это то, что мне кажется очень, с точки зрения человека, который уже много студентов видел, важным. А вообще, мне кажется, что на каждом курсе число талантливых людей составляет где-то примерно под 10%, столько же было, когда я училась. Большой разницы не вижу. Другое дело, что вот ориентация, она, конечно, другая. Люди стали более, ну, скажем так, я не могу сказать, что меркантильными, но они вынуждены думать о том, где они будут работать. И, конечно, университет не может предоставить такой возможности. Хотя, мне кажется, что от поколение, которое вы представляете, оно входит в науку в таких условиях, когда можно, оставаясь в науке, занимаясь наукой, прокормиться. Я имею в виду фонды, которые дают гранты, я имею в виду новые формы организации науки. Я имею дело, правда, больше с аспирантскими грантами, но я вижу сейчас, что, например, мои двое аспирантов получили грант 2000 долларов, выиграв их на конкурсе. И в общем-то это, конечно, не очень большие деньги на год, но тем не менее это позволяет не думать... там, это не стипендия, все-таки можно жить. И они, конечно, очень дают большие возможности: можно ездить, можно участвовать в конференциях. Сейчас существует такая вещь, как летние школы для аспирантов. Причем есть немножко национальные, есть немножко международные, они полностью оплачиваются: и проезд, и питание. И там, я бы сказала, настоящий невидимый колледж складывается. Туда москвичам очень трудно попасть, приоритет условно дают людям из провинции, но москвичи тоже есть. Поэтому я бы сказала так, что в общем не все так безнадежно и тот, кто хочет, может реализовать себя в этой сфере и получить новые возможности, которых не было даже 3-4 года назад. Я думаю, что у нас еще просто очень мало знают об этом, поэтому думают, что можно зарабатывать деньги только... Кроме того, я боюсь что, вот эти способы зарабатывания денег в банках, в фирмах - это же страшно не надежное дело. Вот эти фирмы, они все горят, как мотыльки. Сегодня человек получает деньги - завтра он остается на улице без специальности, без настоящего образования. Вот. И поэтому, с этой точки зрения, те, у кого есть какой-то научный потенциал и действительно есть стремление, они могут себя реализовать.

Другое дело, что тут есть еще одна проблема, которая касается уже более старшего поколения. Социологам это немного лучше, политологам - это совсем паршиво. Community - это общение научное. Оно очень разрозненное, очень, я бы сказала так, не сложившееся. И поэтому, скажем, мы проводили исследование на конференции по преподаванию политологии. О чем люди думают, вот политологи-профессионалы? Чем они занимаются? На чем специализируются. Там были люди из разных городов, но все равно москвичи, наши товарищи. В общем, объединяет их очень мало что. Занимаясь просто чисто политологическими вещами в Ассоциации политических наук, я столкнулась с тем, что взрослое поколение, оно очень - я боюсь сказать слово “недружное” - но оно очень с трудом самоорганизуется. А раз это так, то, конечно, тем, кто приходит на новый курс, им, конечно, тоже очень трудно. Поэтому неслучайно вот вы говорите, студенты спрашивают друг друга, куда они попали. А не очень понятно. Мне тоже не очень понятно, куда мы попали. Мне не очень понятно, кто мы такие. Вот мы не очень себя осознаем как общину. У нас нет этики профессиональной, у нас все это как-то очень аморфно. Ну, в общем это неудивительно. Время такое: старое поколение ушло, новое еще не пришло. Законы, по которым мы сейчас живем, не такие, как были 5-7 лет назад. Они еще просто не устоялись, это время пройдет. Может быть, я как раз надеюсь на то, что вот новое поколение вольет новую, свежую кровь, и, может быть, просто обживет как бы вот эту целину. Спасибо.